Онлайн доклады

Онлайн доклады

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Белые ночи - 2021 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVII Международного офтальмологического конгресса

Белые ночи - 2021 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVII Международного офтальмологического конгресса

Sochi Cornea 2021 Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Sochi Cornea 2021 Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Пироговская офтальмологическая академия

Пироговская офтальмологическая академия

Актуальные вопросы офтальмологии. Круглый стол компании «Бауш Хелс»

Актуальные вопросы офтальмологии. Круглый стол компании «Бауш Хелс»

Лечение глаукомы: инновационный вектор. II Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор. II Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Роговица V Новые достижения и перспективы

Конференция

Роговица V Новые достижения и перспективы

Научно-образовательные вебинары

Научно-образовательные вебинары

Сателлитные симпозиумы в рамках РООФ-2020

Сателлитные симпозиумы в рамках РООФ-2020

Расширенное заседание Экспертного Совета по проблемам глаукомы и группы «Научный авангард»

Конгресс

Расширенное заседание Экспертного Совета по проблемам глаукомы и группы «Научный авангард»

Сателлитные симпозиумы в рамках XII Съезда Общества офтальмологов России

Сателлитные симпозиумы в рамках XII Съезда Общества офтальмологов России

Современные технологии лечения заболеваний глаз. Научно-практическая конференция

Конференция

Современные технологии лечения заболеваний глаз. Научно-практическая конференция

Пироговский офтальмологический форум

Конференция

Пироговский офтальмологический форум

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Конференция

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Онлайн доклады

Онлайн доклады

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Белые ночи - 2021 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVII Международного офтальмологического конгресса

Белые ночи - 2021 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVII Международного офтальмологического конгресса

Sochi Cornea 2021 Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Sochi Cornea 2021 Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Пироговская офтальмологическая академия

Пироговская офтальмологическая академия

Актуальные вопросы офтальмологии. Круглый стол компании «Бауш Хелс»

Актуальные вопросы офтальмологии. Круглый стол компании «Бауш Хелс»

Лечение глаукомы: инновационный вектор. II Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор. II Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Роговица V Новые достижения и перспективы

Конференция

Роговица V Новые достижения и перспективы

Научно-образовательные вебинары

Научно-образовательные вебинары

Сателлитные симпозиумы в рамках РООФ-2020

Сателлитные симпозиумы в рамках РООФ-2020

Расширенное заседание Экспертного Совета по проблемам глаукомы и группы «Научный авангард»

Конгресс

Расширенное заседание Экспертного Совета по проблемам глаукомы и группы «Научный авангард»

Сателлитные симпозиумы в рамках XII Съезда Общества офтальмологов России

Сателлитные симпозиумы в рамках XII Съезда Общества офтальмологов России

Современные технологии лечения заболеваний глаз. Научно-практическая конференция

Конференция

Современные технологии лечения заболеваний глаз. Научно-практическая конференция

Пироговский офтальмологический форум

Конференция

Пироговский офтальмологический форум

Все видео...

Один на один с глазом


    У людей разные звезды. Для путешественников звезды – указатели пути. Для других это только маленькие огоньки. Для ученых звезды – это проблемы… И все эти звезды немые…

    Антуан де Сент-Экзюпери


    

    Есть такая старая туркменская пословица: «От глазных болезней человек не умирает, но и о здоровье его справляться никто не придет». Действительно, все так, все правильно. От глазных болезней никто не умирает. В нашей жизни, полной таких страшных слов, как рак, инфаркт, инсульт, их существование не вызывает у нас ощущения безысходности. И дело не только в том, что печальная статистика, слава богу, обходит этот род заболеваний: мы настолько привыкли к ним, настолько смирились с неизбежностью потери зрения в той или иной степени, что вряд ли позвоним по телефону другу или коллеге по работе, чтобы поинтересоваться: «Ну, как там твои глаза?» Насчет горла, печени, почек, сердца уж обязательно спросим, а о глазах – нет. Конечно, в данном случае я не имею в виду тяжелое заболевание глаз или вообще крайнюю ситуацию – слепоту. Хотя должен сказать, что и этих несчастных от рождения, или в результате плохой наследственности, или – что очень часто – травмы, к сожалению, достаточно много. Только в Соединенных Штатах Америки их два миллиона. Только в Москве – 10 предприятий, входящих в состав общества слепых, на каждом из которых работают от полутора до двух тысяч человек.

    Признаюсь честно: как врач-офтальмолог, я перед этими людьми испытываю постоянное, стойкое чувство вины: ну, почему, почему я не могу, не в силах им помочь? Почему наука, овладевшая энергией атома, должна мириться с болезнью, которая оскорбляет сам смысл существования человека на нашей прекрасной планете? Нет, это, конечно, не значит, что мы остаемся сторонними наблюдателями этой страшной драмы: дескать, извините, ничем помочь не можем… В нашем институте (как, впрочем, и в других клиниках подобного профиля) постоянно ведутся работы в этом направлении. Еще несколько лет назад мы обследовали одиннадцать тысяч слепых, восьмистам из них удалось вернуть зрение. Не могу вам передать, какую радость и гордость испытывали и испытываем мы, глядя на наших прозревших пациентов. Однако дело не только в эмоциях: главное – наметился и осуществился психологический сдвиг в самом отношении к проблеме, которая тем самым из сферы желаний и предположений перешла в область реальности. Поверили нам и больные. Правда, не все. Нам, зрячим, трудно представить себе, что может существовать такая привычка: быть слепым. Абсурдным это казалось и врачам. И все же мы столкнулись с таким фактом: примерно тридцать человек, которым можно было вернуть зрение хотя бы частично, отказались от операции. Аргументировали они свой отказ так: «Я всю жизнь – слепой. И как слепой я умею делать практически все: ходить, обслуживать себя, работать, читать, даже участвовать в спортивных соревнованиях. Как жить зрячим – не знаю. А переучиваться сложно, да и уже поздно».

    Согласитесь, дрожь берет от таких слов: никогда не увидеть неба, зелени, улыбок людей? Нет, нет, осуждать не берусь, но – не понимаю. Повторю: к счастью, таких – меньшинство. Доказательство тому и тот факт, что Всесоюзное общество слепых выделило в свое время на строительство нашего Института микрохирургии глаза несколько миллионов рублей.

    Итак, слепота – это крайний случай. Она всегда и у всех вызывает сострадание: вряд ли кто из нас подаст руку человеку, который отказался помочь незрячему, ну, скажем, перейти дорогу или, что уже надо рассматривать как преступление, оттолкнул его от двери переполненного троллейбуса.

    А если случай не крайний? Если только косят глаза, если только плывет все вдали, если только приходится щуриться в кинотеатре или только носить очки со сложными стеклами? Поймите меня правильно: я ни в коем случае не призываю к вселенскому плачу по этому поводу, скорее, я обращаюсь с этим вопросом к себе, как к хирургу, к моим коллегам – а их в нашей стране сейчас тысячи. Можем ли мы согласиться с формулировкой: «Но и о здоровье его справляться никто не придет»? Ответ однозначен: нет.

    Однако одного лишь отрицания мало. Нужны реальные дела, реальная помощь. Я не приемлю той точки зрения, которую однажды услышал от некоторых ученых ФРГ: «Перед нами проблема близорукости не стоит. Кардинально бороться с ней нельзя». Вопервых, можно. А вовторых, сама постановка вопроса в такой форме, на мой взгляд, неправильна, противоречит основному постулату клятвы Гиппократа: помоги больному даже тогда, когда помочь, казалось бы, невозможно.

    Вот почему наступление на глазные болезни, в том числе и на близорукость, сейчас во всем мире идет самым широким фронтом. Недаром только у нас в стране функционирует в специализированных клиниках и отделениях пятьдесят тысяч коек. И что ни год – возводятся новые корпуса больниц. Все это не только показатель огромного внимания Коммунистической партии и Советского правительства к вопросам здравоохранения, но и следствие возросших требований к качеству зрения, резкого увеличения числа людей с заболеваниями глаза, как результата информационного бума, повышенной нагрузки на глаза, которая дальше вряд ли будет падать. Факт остается фактом: техника XX века сняла с человека 95 процентов его прежней физической нагрузки, но львиную долю ее перенесла на мозг и зрение. Согласитесь, ведь не случайно, что за последние сорок с лишним лет число врачей-офтальмологов только в СССР выросло в шесть раз!

    Теперь пришло время привести цифры.

    Миллиард людей во всем мире носят очки. 700 млн – с минусовыми стеклами, 50 млн – со сложными, цилиндрическими.

    Шесть миллионов жителей США – молодых и старых – страдают от потери зрения в той или иной степени.

    800 млн людей на нашей планете близорукость мешает нормально жить и трудиться.

    40 процентов населения Японии носит очки.

    9 млн человек в Индии требуется операция по поводу катаракты – мутного хрусталика, 500 тыс. – в СССР. Два с половиной миллиона человек ежегодно поражает эта болезнь во всем мире.

    24 процента студентов университета Цюриха, 33 процента учащихся последних классов школ Китая, каждый пятый выпускник средней школы в нашей стране – близорукий.

    2 процентам жителей СССР поставлен диагноз – косоглазие.

    Наконец, ежегодно мир тратит на производство очков не менее 10 млрд долларов – бюджет среднего европейского государства. Только в Советском Союзе в год выпускается очков на сумму 100 млн рублей.

    Как говорится, комментарии излишни… Излишни? Нет, именно сейчас они необходимы.

    Прежде всего я совсем не считаю, что очки – панацея от всех болезней офтальмологического профиля и непременный спутник человека в будущем. Убежден: со временем мы станем ими пользоваться только для защиты от солнца. Как скоро это произойдет, ответить пока сложно, но, во всяком случае, уже сейчас хирурги применяют дозированное воздействие на роговую оболочку, изменяя тем самым ее оптическую силу в нужном направлении: так, чтобы выправлять близорукость и дальнозоркость. В нашей клинике отработано уже девять таких методик, и многие наши бывшие пациенты навсегда забыли об очках.

    Правда, далеко не все мои коллеги разделяют эту точку зрения. Не все согласны и с хирургическим путем лечения миопии (термин «миопия» – близорукость – происходит от двух греческих слов «мио» – щуриться и «опс» – глаз). О конкретных возражениях я расскажу немного позже. Здесь же отмечу, что, как всегда бывает в науке, особенно в медицинской практике, одного-единственного правильного подхода быть не может. Лишь будущее, подкрепленное богатой статистикой, способно сказать с абсолютной точностью: это – правильно, это – неверно, а это дает половинчатый результат.

    Например, в Московском научно-исследовательском институте глазных болезней имени Гельмгольца под руководством профессора Эдуарда Сергеевича Аветисова разработана своя оригинальная методика борьбы с близорукостью. Сильно упрощая, ее можно назвать своеобразной физкультурой для глаз, основная задача которой – заставить цилиарную мышцу глаза (именно она управляет хрусталиком) быть более сильной и выносливой.

    Делается это специальными упражнениями с различными линзами и приборами, которые вынуждают эту мышцу непрерывно трудиться, напрягаться и тем самым тренируют ее. Кроме того, наряду с гимнастикой используются и медикаментозные средства. Исследователи института имени Гельмгольца обнаружили, что известное сердечное и сосудистое средство мезатон (одна капля действует в течение двух суток) улучшает кровоснабжение и работоспособность цилиарной мышцы. Весь этот комплекс мер позволяет предупреждать развитие близорукости, не дает болезни прогрессировать.

    Совершенно другую, полярную методику предложил колумбийский офтальмолог Хосе Барракер. Суть ее заключается в том, что врач превращает роговицу глаза в своего рода «очки»: в зоне зрачка хирург срезает верхнюю часть роговицы (0,3– 0,4 мм), замораживает ее в углекислом газе, обрабатывает на токарном станочке (по сложности он не уступает современному электронному микроскопу), снимает лишние 120–150 микрон и возвращает роговицу на место. Такая методика пригодна и для исправления дальнозоркости. С той лишь разницей, что роговица не утончается, а наращивается: между ее слоями помещается донорская ткань в виде плюсовой линзы. На протяжении многих лет я внимательно следил за работой в этих двух направлениях. Но как человек, отдавший уже не годы – десятилетия практической офтальмологии, я, естественно, пришел к каким-то своим выводам, основанным на моих личных наблюдениях и на моем личном опыте. Как каждый отец считает свою дочь самой красивой, так и каждый ученый склонен считать свою позицию наиболее приемлемой. Не являюсь исключением здесь и я. Хотя сознаю, в приведенном мною сравнении есть известная натянутость: ошибка трепетного родителя в худшем случае приведет к разочарованию, ошибка ученого, особенно медика, может сказаться самым трагическим образом на жизни многих людей. Поэтому-то каждому выводу, каждому решению предшествуют годы и годы напряженного труда, сложных, выматывающих исследований. Не знаю, как в других областях науки, но для хирурга афоризм «Ученый – это человек, который в чем-то почти уверен», принадлежащий известному французскому писателю Жюлю Ренару, никак не подходит. Уверен! И без всякого «почти»: только тогда можно идти к операционному столу.

    Однако, возвращаясь к разговору о точках зрения, я постарался взглянуть на них объективно. Ведь и профессор Аветисов, и профессор Барракер, рассуждал я, и другие офтальмологи, предлагавшие свои методы лечения близорукости, исповедуют те же нравственные принципы в медицине и также абсолютно уверены в своей правоте.

    Действительно, методика, разработанная в институте имени Гельмгольца, обладает рядом существенных преимуществ. Она проста, ее упражнениям взрослый человек может выучиться сам и проделывать зрительную гимнастику дома. (Конечно, не забывая постоянно консультироваться с врачом). Кроме того, подобная физкультура – хорошая профилактика самой возможности возникновения миопии. Но – и вот это «но» стало для меня камнем преткновения, занозой, которую я уже не мог вытащить, – болезнь-то не исчезает – остается. Более того, сторонники этой концепции считают, что развившуюся близорукость вообще нельзя вылечить, ибо в основе ее лежит удлинение глазного яблока. Значит, неизбежны очки либо контактные линзы, лишь в той или иной степени компенсирующие дефекты зрения. Таким образом, к миллиарду «очкариков» прибавятся новые сотни и сотни… С этим согласиться было уже трудно.

    В этом отношении идея профессора Барракера мне показалась более увлекательной. Да и не только мне: в глазной клинике 1-го Московского медицинского института, которой руководит академик АМН СССР М. М. Краснов, была успешно выполнена серия подобных операций. Около ста таких хирургических вмешательств провели мы и у нас, в Институте микрохирургии глаза.

    Первые результаты колумбийского хирурга породили бурю оваций и надежд. О нем заговорили все европейские газеты и журналы: метод позволял помочь пациенту тогда, когда бессильными оказывались стекла со многими диоптриями. Офтальмологи ряда стран даже организовали общество по устранению высокой близорукости методом Хосе Барракера. И тут вылезло опять это «но»…

    Во-первых, операция технически очень сложна: когда в Королевскую клинику города Бремена (ФРГ) был доставлен токарный станок для «шлифовки» глаза, которым пользуется Барракер, ни один из западногерманских специалистов не решился это выполнить. Впрочем, хирургическая техника – дело в конце концов наживное. Можно научиться и научились. Хотя, конечно, это очень серьезная преграда широкому распространению метода. Не меньшим препятствием является и чрезвычайно капризная и дорогостоящая аппаратура (недаром на Западе такая операция «встает» пациенту в две тысячи долларов). Правда, надо признать, что и без нее в современной офтальмологии трудно обойтись.

    Во-вторых, – и это намного хуже – нередко происходят осложнения: роговица утончается на столь значительную величину, что очень трудно предугадать, как она себя поведет. В некоторых случаях силы внутриглазного давления так ее вытягивали, что у больного после операции развивалась близорукость в 25–30 диоптрий – он становился полуслепым, и приходилось делать пересадку роговицы.

    В-третьих, велика вероятность ошибки: она порой достигает 2–3 диоптрий. Кроме того, на границах иссеченной роговицы нередко возникают помутнения, которые не только сводят на нет результат операции, но и подчас приводят к ухудшению зрения по сравнению с тем, каково оно было до хирургического вмешательства.

    …Вот так примерно я рассуждал, анализировал, сравнивал, ломал голову и в конце концов решил: нет, надо идти другим путем. А что, если… Да!

    Двенадцать лет назад к нам в клинику привезли близорукого мальчика: играя, он разбил себе очки, и осколок порезал роговицу. Глаз промыли, оказали необходимую помощь. Через несколько дней проверили зрение. Случилось невероятное: травмированный глаз видел почти на сорок процентов лучше здорового. Так родилась мысль о кератотомии («керато» – роговица) – операции, при которой хирург маленькими насечками надрезает роговицу, изменяя радиус ее кривизны так, чтобы она стала более плоской; в результате меняется форма глазного яблока и, значит, близорукость исчезает.

    Первую такую операцию мы сделали в 1974 году. К настоящему времени в нашем «послужном» списке насчитывается более десяти тысяч кератотомий, причем в 97 процентах случаев мы добились положительного – искомого эффекта. Но я немного забежал вперед…

    Что такое близорукость? Расскажу об этом кратко, лишь бы был понятен сам принцип операции.

    Вы помните из предыдущей главы, что роговица и хрусталик, являясь составляющими оптической системы глаза, вместе с водянистой влагой и стекловидным телом преломляют параллельные лучи света так, чтобы они пересекались и фокусировались на сетчатке. Не ближе (иначе возникает миопия) и не дальше (дальнозоркость), а именно на нашей светочувствительной пленке. Однако сетчатка у большинства людей к двенадцати-тринадцати годам принимает то положение, которое необходимо, чтобы глаз видел далекие предметы. Если же предмет приблизить к глазам, то в работу вступит тонкий нервно-мышечный механизм – аккомодация: специальная цилиарная мышца, напрягаясь, делает хрусталик более выпуклым и тем самым заставляет его сильнее преломлять лучи света. Естественно, что она может устать, ослабеть, а потому нуждается в тренировке. Но процесс болезни на этом не останавливается: задний отдел глазного яблока начинает как бы растягиваться, сетчатка соответственно отодвигается и лучи света не попадают на цель. Значит, оптическую систему и сетчатку надо скорректировать. Для этого на периферии глаза хирург с помощью насечек-надрезов изменяет структуру ткани роговицы, делая ее менее прочной. Глазное давление выпячивает периферию роговицы, а оптический центр становится более плоским. Близорукость исчезает.

    Казалось бы, все очень просто. И это действительно так: сегодня кератотомию в нашей клинике делают совсем молодые врачи – вчерашние ординаторы. Ведь сама идея была известна и раньше, она выдумана не нами: первую попытку устранить близорукость путем надрезания роговицы предпринял еще в 1951 году японский хирург Сато. Однако результаты у него были, мягко говоря, плачевными: каждый третий пациент терял зрение.

    Но принцип-то был правильным! А вот путь решения его – ложным. Дело в том, что японский офтальмолог надрезал роговицу изнутри, мы же надсекаем ее на внешней, передней поверхности. Причем вне пределов центральной зоны глаза, не затрагивая его оптическую ось. Вот почему наша кератотомия (в отличие, кстати, и от операции Барракера) безопасна и даже полезна для зрения. А итог – 62–63 процентам из более чем полутора тысячи глаз с близорукостью от шести до десяти диоптрий возвращено нормальное видение, остальным – стопроцентное зрение. (Результат во многом зависит от самой роговицы: если она плотная – он лучше, эластичная – хуже.)

    В чем же еще новизна нашего подхода? Да в том, что, оказывается, роговицу можно надрезать значительно глубже и намного ближе к оптической оси глаза, чем думали раньше. А для этого, как мы говорим у себя в клинике, хирургу нужны средние руки и очень хорошая голова. Самое трудное в кератотомии – точно рассчитать, насколько глубокими должны быть надрезы (помните, я сказал: «казалось бы, все очень просто»): ошибка всего на одну сотую долю миллиметра (!) снижает результат операции на половину диоптрии. Вот тут хорошей голове (плохой и это бесполезно) на помощь приходит наш вычислительный центр. В память ЭВМ закладывается 11 параметров (все, начиная от возраста пациента и кончая толщиной роговицы глаза). Сообразно им машина определяет, сколько надо сделать насечек (их может быть восемь, десять, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать – в зависимости от степени заболевания) и какая должна быть их глубина. Так ЭВМ не только дает нам искомые величины, но и определяет тактику и даже предсказывает, с точностью до 0,5 диоптрий, конечный результат операции.

    Ну, а после этого расчета кератотомию можно делать – и делаем – амбулаторно. Под микроскопом хирург наносит специальной краской план операции и ведет по этим линиям на определенной глубине свой нож («нож», конечно, весьма условный: это необычайно тонкое – 100 ангстрем – лезвие; для сравнения: обычное лезвие «Спутник» – 2500 ангстрем). Потом глаз промывают, вводят антибиотик. Первое время у больного остается ощущение песка в глазу. Однако я знаю, что некоторые наши пациенты уже в день операции вечером отправлялись в кино. Через день-два глаза их почти не беспокоят. Спустя четыре года под микроскопом с двадцатикратным увеличением разглядеть насечки практически невозможно.

    При прогрессирующей близорукости врачевание несколько осложняется: оно ведется в два этапа. До кератотомии за мышцы глаза вводится трупная склера, которая, как широкий пояс, обхватывает глазное яблоко сзади и не дает ему растягиваться. Этот метод в 98 процентах случаев позволяет добиваться полной стабилизации развития миопии.

    Кстати, я не случайно концентрировал ваше внимание на «ноже»: супертонкие лезвия – это не прихоть, а следствие нового порядка точности, необходимого при таких операциях. Если раньше ошибка при глазных операциях равнялась 200 микронам, то теперь – 20. И это нас тоже не удовлетворяет! Нам нужны лезвия с радиусом кривизны не более двадцати ангстрем. А в идеале и еще меньше. Тогда механическая травма роговицы сведется практически к нулю.

    Этот вопрос – один из очень важных для нашей дальнейшей работы. Решить его, конечно, одни офтальмологи не могут. Вот почему в штате нашего института пятнадцать инженеров и сто двадцать рабочих. Вне штата – физики, химики, электронщики, механики, конструкторы.

    Ну, а в будущем… В недалеком будущем аппарат будет обстреливать волокна роговицы элементарными частицами – мезонами и протонами и тем самым изменять плотность ткани, не нарушая их.

    И последнее. Есть ли риск при наших операциях? Есть. Но, во-первых, назовите мне такое хирургическое вмешательство (даже удаление зуба), при котором его бы совсем не было. А во-вторых, он крайне невелик. Много меньше, чем, скажем, при аппендиците.

    В свое время, когда мы только начинали эти операции, они вызвали немало возражений со стороны моих коллег. Некоторые из них были столь обеспокоены, что даже высказывали мнение, будто близорукость небольшой степени является благом. Прошли годы. Ряд возражений отпал. И первое – осложнения. Их нет. Ни сразу не было, ни потом, через семь-восемь лет (бывшие пациенты регулярно проходят у нас обследование). Правда, теперь нам говорят, что отдаленных результатов надо ждать еще дольше. Уверен: итог будет тот же.

    Второе. Существует гипотеза, что близорукость – заболевание генетическое, а значит, избавиться от него окончательно на другом уровне нельзя. Действительно, наследственность, по-видимому, играет здесь большую роль. Однако после операции болезнь отступала, даже если родственники на протяжении нескольких поколений страдали миопией.

    Третье. Рубец. Есть мнение, что он оказывает необратимо губительное воздействие на глаз: роговица будто бы перестраивается и теряет способность менять форму и преломляющую силу. Это не так: экспериментально и клинически мы доказали, что после операции происходит полное восстановление свойств всех структур роговицы и сети ее нервных волокон. Не говоря уже о том, что сама природа подобное опровергает: тысячи людей десятки лет живут с глубокими рубцами на роговице после различных травм (попадания стекла, камня, металлический стружки и т.д.) и никаких изменений в их глазах это не вызывает.

    Наконец, – говорили нам оппоненты, – зачем подвергать хирургическому вмешательству здоровый (имеется в виду не слепой) глаз? Операция ради косметики? Цель – не возвращение зрения, а улучшение его?

    Именно так: и ради косметики, и ради улучшения зрения. А все вместе – ради того, чтобы человек был морально полноценным, чтобы не краснел из-за своих толстых стекол перед девушкой, чтобы не пришлось ему бросать любимую работу (как вам: балерина или летчик – в очках?), чтобы государство не теряло миллионы рублей от снижения производительности труда вследствие недостаточности зрения, чтобы специалисты, на образование которых затрачено десятки тысяч рублей народных денег, работали по профилю, а не там, где они лучше видят.

    Повторю еще раз: да, от близорукости, так же как от дальнозоркости или астигматизма, никто не умирает. От нее даже не слепнут (хотя минус двадцать – это уже почти слепота). Но она, как чума, идет по нашей планете, нанося миру и человечеству огромный моральный и материальный ущерб, который в масштабе одного или даже десяти больных, может быть, и не столь бросается в глаза (впрочем, медик, безусловно, должен видеть и это), однако при 800 млн близоруких уже катастрофичен. Потому с близорукостью нельзя бороться пассивно, ее мало просто лечить (что, конечно, не исключает необходимости профилактических и укрепляющих методик), а надо вылечивать. Кардинально. Раз и навсегда, чтобы люди, когда-то страдавшие ею, забыли само это слово.

    Вообще, хотим мы того, или нет, но проблема полноценного зрения (как и многие другие, связанные со здоровьем человека) выходит за рамки медицины и вторгается в, казалось бы, не имеющую к ней никакого отношения сферу экономики. И не думать об этом мы, врачи, на мой взгляд, просто не имеем права. Причем во избежание неправильных толков подчеркну: эта экономия не на больном, а для больного. Ведь не жалеем же мы денег на самую современную советскую и импортную аппаратуру, на дорогостоящие лазерные установки для лечения («приваривания») сетчатки, на ультразвуковые приборы, определяющие степень отслойки нашей пленки и изменения в стекловидном теле, на новейшую диагностическую технику, основанную на тонкой механике, на многое и многое другое. Да что далеко ходить: только нашему институту государство выделило большие средства на строительство нового корпуса, где пациенты получили еще полторы сотни коек; по десяткам городов и областей Российской Федерации ездит наш автобус – операционная, оснащенная по последнему слову медицинской техники, и сотни местных хирургов через телекамеру следят за нашими операциями и – самое главное – учатся им, чтобы завтра, послезавтра возвратить больным нормальное зрение, не заставляя их годами стоять в очередях на место в столичных клиниках.

    Но не можем же мы, образно говоря, быть для государства некоей черной дырой, поглощающей абсолютно все и не выпускающей ничего наружу. Наша отдача – здоровые и полноценные труженики страны. Впрочем, я – человек эмоциональный, и, чтобы меня лишний раз в этом не упрекнули, давайте перейдем на сухой язык расчетов.

    Возьмем для примера операцию по поводу катаракты. Как мы уже с вами говорили, у нас в ней нуждаются пятьсот тысяч человек. Предположим, их всех положили в огромную гипотетическую офтальмологическую клинику, где содержание одного больного ежедневно обходится в двадцать пять рублей. Умножаем – получаем двенадцать миллионов пятьсот тысяч рублей. Но при обычном положении вещей они должны будут провести в клинике три недели. (Поясню: в нашем институте в результате особой организации труда – все врачи распределены по небольшим бригадам, которые работают как в поликлинике, так и в стационаре – а также строгой дисциплины и амбулаторного предварительного обследования эта цифра сокращена в три раза. Без ущерба для здоровья, но с выгодой во времени пациент находится в стационаре только неделю.) Итак, снова умножаем (для легкости счета возьмем двадцать дней), результат – двести пятьдесят миллионов рублей. Далее. За это время каждый работающий мог бы создать национального дохода примерно на сумму 250 рублей. Если даже взять за основу, что половина из наших больных – пенсионеры (хотя, на самом деле, это скорее всего не так: к сожалению, сейчас наблюдается рост заболевания и у молодых людей), то к уже имеющимся двумстам пятидесяти миллионам надо приплюсовать еще 62,5 млн.

    Подведем итоги: 312 с половиной миллионов рублей. И это – как минимум!

    К чему я все веду? Зачем затеял эти простые даже для второклассника, арифметические подсчеты? Да к тому, что при старой методике хирургического лечения катаракты пятая часть (!) этих больных после операции осталась бы практически инвалидами: им удалили бы мутный хрусталик, а взамен дали бы очки плюс 10 – плюс 13 диоптрий. Значит, пятая часть из 312 с половиной миллионов была бы выброшена, по сути дела, на ветер! Ну разве это не «черная дыра»? Причем и для самого пациента, и для государства? Разве это не достаточный аргумент в пользу другой, объективно лучшей методики?

    Самое удивительное, что тот «добрый, старый» метод с некоторыми усовершенствованиями использовался и, к великому сожалению, используется хирургами еще с XVIII века. А ведь, как свидетельствует в своих мемуарах Казанова, примерно в то же время офтальмолог Касамата из Дрездена придумал изготовлять искусственные хрусталики из стекла. Это было в 1775 году! А еще немного раньше польский врач Гадиани предложил после удаления катаракты вводить в глаз линзу из горного хрусталя: его обвинили в шарлатанстве и посадили в тюрьму. Времена меняются, меры наказания – тоже, но лишь одно, видимо, вечно: собственное непонимание, нежелание и неумение трезво оценить нечто новое, прогрессивное иные люди склонны аргументировать не строго научными доводами, а безответственностью того, кто это новое предлагает.

    Спустя почти два века, в 1940 году, другой офтальмолог – Марчи создал подобную линзу из кварца, однако ввести ее в глаз побоялся. И кто знает, сколь долго врачи проявляли бы подобную несмелость и сколь много новых пациентов слепло или выписывало бы себе толстенные очковые линзы, если бы англичанину Ридли не посчастливилось познакомиться с летчиком, в глаз которому во время воздушного боя попал осколок от разбившегося фонаря, сделанного из органического стекла. Ридли обследовал его и пришел к выводу, что травма не привела ни к каким воспалительным процессам. Так появился хрусталик из оргстекла. В 1949 году Ридли имплантировал его в глаз больного. Первые операции прошли успешно. Больные ликовали, скептики, естественно, сомневались. Но если бы только сомневались! Громко, со страниц научных журналов и в широкой прессе они заявляли: операции антифизиологичны, ибо всякое инородное тело ведет к гибели глаза и его надо удалять.

    Конечно, хрусталики Ридли были не идеальны: линза оказалась слишком велика и тяжеловесна, так как в своих расчетах врач исходил из размеров и формы естественного хрусталика. Введение такой огромной линзы наносило тяжелую травму глазу, избавляло от слепоты, но приводило к высокой близорукости и астигматизму.

    Какой можно было бы предположить естественный и разумный дальнейший ход событий? Наверное, попытаться усовершенствовать хрусталик, провести новые исследования и делать операции. Тем более, что всем было ясно: старый метод лечения катаракты, мягко говоря, малорезультативен.

    Как бы не так…

    «Операция по имплантации искусственного хрусталика посягает на основные каноны офтальмологии» – эти слова продолжали звучать даже после того, как была создана линза из очищенных пластмасс толщиной всего 250 микрон и диаметром 5 мм (толщина хрусталика Ридли 2,5 мм, диаметр – более восьми). И после того, как было доказано, что подобный хрусталик легче естественного в сорок раз и на 40 процентов лучше его по оптическим качествам: прозрачность природного хрусталика 65–70 процентов, да к тому же с годами она уменьшается, у нашей линзочки – 100 процентов, и таковой она остается до конца дней ее обладателя.

    Но даже когда уже были сделаны сотни удачных операций и когда линза «Спутник» модели Федорова–Захарова была защищена авторским свидетельством и запатентована Великобританией, Голландией, Италией, ФРГ, Соединенными Штатами Америки, наши оппоненты все никак не хотели понять одну, в общем-то, очень простую истину. Да, природа – великий создатель, но и слепо ей следовать тоже нельзя. Кое в чем она ошиблась, а кое в чем – не побоюсь сказать – допустила явный промах. И потому там, где это возможно, ее нужно и должно поправлять. Откажись мы от этого, и прогресс науки остановится. Движения вперед не будет. Безоговорочное поклонение и доверие очкам не имеет под собой реальной почвы! Ведь и их появление и изобретение – следствие не силы, а беспомощности разума человека перед его биологией. То, что было хорошо и прогрессивно во времена средневековья, в конце XX века никак не может считаться таковым.

    …Нам осталось лишь разводить руками – какие же еще нужны доказательства? И продолжать работать. Сотрудницей нашего института кандидатом медицинских наук Альбиной Ивановной Ивашиной была выведена математическая зависимость силы линзы от всех параметров глаза, на основании чего составлены графики и таблицы, позволяющие подбирать хрусталик индивидуально для каждого больного и делать операцию одномоментной. Если раньше больному сначала удаляли катаракту, потом подбирали нужную линзочку, затем дожидались, пока глаз заживет (все это время пациент жил без хрусталика), а после этого разрезали глаз заново, чтобы вставить искусственный хрусталик, то теперь вся операция «от и до» занимает максимум полчаса. Более того, с помощью этих таблиц людям разных профессий мы можем имплантировать хрусталики и разной оптической силы. Вам необходимо по роду работы очень хорошо видеть вдаль? Пожалуйста, сделаем вас чуть-чуть дальнозорким. А вам разглядывать мельчайшие оттенки и детали? Тогда будете немножечко близоруким. А вы хотите иметь универсальное зрение? Значит, левый глаз должен быть примерно минус полтора, а правый – нормальным. Кстати, последнее, на мой взгляд, вообще идеальная рефракция для современного человека с его огромными зрительными нагрузками. С возрастом разница между двумя глазами постепенно компенсируется, они выравниваются, и даже в старости очки не понадобятся.

    Вот так мы жили-были… Постепенно набирал силу наш опытный завод. Сейчас шестьдесят девушек под микроскопом с 32-кратным увеличением собирают до двенадцати тысяч хрусталиков в год. Внешне выглядят они очень просто: двояковыпуклая линза, с одной стороны которой три петельки – задние опоры, с другой – три антеннки – передние опоры. Во время операции она вводится в переднюю камеру глаза и крепится на радужной оболочке, причем петельки располагаются позади радужки и препятствуют движению искусственного хрусталика вперед, а антеннки ограничивают смещение его назад. Ныне этими линзами пользуются во всем мире. Примерно половина от общего производства идет на экспорт: на зарубежном рынке один хрусталик стоит 80–100 долларов, и институт уже заработал более миллиона рублей в иностранной валюте. Как видите – экономика в действии! Не говоря уже о том, что имплантация искусственного хрусталика обходится государству в общую сумму девяносто рублей, а операция по старой методике – в двести. Так что мы сразу «убили двух зайцев»: больным вернули полноценные глаза (из девяти тысяч пациентов, которым была введена линза «Спутник», 6 процентов – получили высокую остроту зрения, 92 процента бывших слепых смогли вернуться к прежней профессии), стране принесли прибыль. И сейчас подобные операции делаются не только в специализированных клиниках, но и в обычных офтальмологических отделениях многих городов Советского Союза и за рубежом: в 1975 году наш метод был официально узаконен. Но потребовалось более пятнадцати лет, чтобы убедить всех в нашей правоте!

    Сегодня, когда я вспоминаю эти долгие, одновременно счастливые настоящим творчеством и мучительные бесконечными спорами годы, я вновь и вновь задаюсь все тем же вопросом: кому выгоден подобный непримиримый консерватизм? Пациентам? Нет. Государству? Тоже нет. Тогда кому же? Видимо, тем, кто боится сделать шаг – нет, не в неизвестность, а в известность, но несколько отличающуюся от всего предыдущего. Поймите меня правильно: дело не в конкретном случае – в самом принципе, подходе. Я никоим образом не тешу себя иллюзией, что каждая новая методика должна и будет приниматься на ура, что ее тут же станут внедрять. Это было бы и неправильно: в медицине все требует тщательных и длительных проверок. Но не бесконечных же! А позиция: этого не может быть (с ней, кстати, мы столкнемся и в следующей главе, когда речь пойдет о профилактике глазных болезней), потому что этого не может быть никогда – по меньшей мере безответственна. Впрочем, как сказал один хороший писатель, в безответственности тоже есть своя логика. Я добавлю: она позволяет спокойно спать…

    Однако, как было бы замечательно, если бы весь спектр глазных болезней ограничивался катарактой или миопией. Сознаю всю бесплодность подобных упований, и все же что-то многовато свалилось всяких напастей на маленький человеческий глаз.

    Косоглазие. Дальтонизм – снижение или отсутствие чувствительности к цвету. Астигматизм – различное преломление лучей на разных меридианах глаза. Пигментная дистрофия сетчатки – «куриная слепота». Инфаркт глаза. Различные сосудистые заболевания. Список этот, к сожалению, можно продолжать довольно долго.

    Современная офтальмология умеет многое: мы уже пробуем и довольно успешно хирургическим путем избавлять больных от астигматизма и дальнозоркости, убирать из глаза с помощью особого прибора сгустки крови, удалять и одновременно замещать патологически измененное стекловидное тело (для этого используется специальный инструмент – витреотом), тончайшими лазерными пучками заставлять активнее работать клетки глазного дна, разными способами бороться с глаукомой и косоглазием и так далее. Однако, думаю, каждый врач согласился бы принять любые муки недоверия, если бы появилась малейшая надежда, малейший шанс попробовать воскресить погибшую сетчатку или заставить вновь действовать поврежденный глазной нерв. Здесь мы пока бессильны. Надеюсь – пока.

    Ведь когда-то и пересадка роговицы, и иссечение бельма на ней, и лечение ожогов глаз (это принесло мировую известность Одесской клинике имени Филатова) считалось фантастикой.

    К сожалению, как вы помните из предыдущей главы, не все мы понимаем в устройстве самого глаза, не всегда знаем, что вызвало болезнь. А ясность в этих вопросах необходима, чтобы знать, с какого конца подойти к заболеванию, как вести лечение, на что сделать упор. Не забывайте: человеческий организм – целостная система, все в нем взаимосвязано, и подчас истоки болезни глаза кроются совсем не в нем. Например, в сфере эндокринологии: следствием сахарного диабета становится диабетическая ретинопатия – серьезные изменения в сетчатой оболочке. Нарушения обмена веществ в организме приводят к катаракте. Общее нарушение в кровообращении, слабость сосудов – к подобным же процессам в сетчатке, к потере центрального зрения, обеспечивающего нам способность читать.

    Или вот глаукома. Это же не только болезнь глаза, но и всего организма, его нервно-сосудистой и эндокринной систем. В основе же тех процессов, которые происходят в глазу, – сбои в «воротах», которые выпускают имеющуюся внутри него жидкость. В результате десятки тысяч мелких капилляров глаза закупориваются и не дают жидкости вытекать так же свободно, как она делала это раньше. Дальше – хуже: из-за избытка жидкости резко повышается давление, она начинает давить на стенки глаза, что особенно опасно для зрительного нерва – могут закрыться сосуды, снабжающие его кровью, и он начнет испытывать острый голод: обычно глаз пропускает через себя до полутора литров крови, при глаукоме – почти в два с половиной раза меньше. Итог – инфаркт зрительного нерва и – слепота.

    Понятно, что главная задача при лечении глаукомы – привести в норму внутриглазное давление, не допустив развития атрофии нерва. Решить этот вопрос можно двумя путями: с помощью либо микрохирургической операции, либо – лазерного луча, который хорош тем, что глаз в этом случае мало травмируется: его или вообще не вскрывают, или только прокалывают. Этот подход разработан директором Всесоюзного научно-исследовательского института глазных болезней академиком АМН СССР М. М. Красновым. Совместно с известным советским физиком, лауреатом Нобелевской премии академиком А. М. Прохоровым он предложил для этой цели использовать «холодный лазер».

    В Институте микрохирургии глаза мы пошли по пути создания биологического насоса внутри глаза (глубокая склеротомия). Работа эта совсем новая, однако, по-видимому, весьма перспективная: операция длится всего десять минут, а ее надежность – 98–99 процентов.

    Из предыдущей главы вы помните, что наш объектив – механизм весьма тонкий и не очень защищенный. Думаю, мало кто из нас «не проверял» этого на себе. Хорошо, если дело кончается лишь лопнувшим сосудиком или временной слезоточивостью. К нам же, конечно, обращаются в куда более серьезных случаях, когда глаз почти или уже совсем не видит. Иной раз обследуешь больного и думаешь: ну где же ты был раньше, почему не прибежал сразу, когда трагедии еще можно было избежать? Одна из самых страшных травм – ожоги.

    Наш доктор Виктор Константинович Зуев, один из создателей искусственной роговицы – кератопротеза, показывал мне своего больного: высокого, спортивного, интересного пятидесятилетнего мужчину. Несколько лет назад в цехе, где он трудился, произошел взрыв. Очнулся уже в больнице. Слепой. Врачи поставили диагноз: помутнение роговицы. Так началось его «хождение по мукам»: операции, пересадки, ожидания, надежды и вновь полный мрак и отчаяние. В конце концов Владимир Павлович Барышев уже не верил, что когда-нибудь увидит не лица, просто – свет. Человек сильной воли, он плакал, когда рассказывал мне об этих годах полного и безысходного несчастья. Через пять лет после аварии главный врач одной из больниц привез его к нам. И Зуев решил ввести кератопротез. Сначала в правый глаз он вживил опорную часть протеза – тонкую пластинку из титана с втулкой, в которой нарезана резьба. Через два месяца специальным гаечным ключом в нее ввинтил сменный оптический цилиндр. На другой день Виктор Константинович разрешил своему пациенту открыть глаза. Тот попросил подвести его к часам в коридоре.

    – Без двадцати десять, – сказал Барышев. И не ошибся. Цифры эти он запомнил на всю жизнь: ему, полностью слепому, уже научившемуся ходить с белой палочкой, удалось вернуть пятьдесят процентов зрения.

    Я видел на своем веку много горя и не отношу себя к категории людей сентиментальных. Но тогда, слушая Владимира Павловича, я вдруг подумал: ведь есть что-то символическое в этом безотчетном стремлении вновь прозревшего человека самому запечатлеть время. Для него час – не час, а долгие три тысячи шестьсот секунд, и сутки – тоже не сутки, а нечто неизмеримо большее…

    Таких прозревших в нашей картотеке уже 260 человек. И это – только начало.

    А впереди еще ой сколько дел! Решим одну проблему, надо браться за другую, эту «довели до ума» – появится новая. Короче, без работы не останемся: на наш век вопросов хватит. Только не принимайте эти слова за праздное кокетство: дескать, сомнения мне неведомы, неудачи – тоже, и вообще думаю, что способен на все иксы и игреки офтальмологии найти ответы сам.

    Нет, и сомнения были, и неудачи меня не обошли, и даже если бы очень захотел, одному мне ничего не сделать. Медицина сегодня – это коллективное творчество, да и жизни на решение всех вопросов мало. А говорю так, ибо очень жаль, что не доведется мне жить в то время, когда из арсенала болезней человека уйдут глазные. Тогда, наверное, исчезнет потребность и в офтальмологе-хирурге, или, во всяком случае, его роль сведется к удалению последствий травм, а врача-окулиста – к профилактике. Один на один с глазом – это будет в прошлом.


Страница источника: 59-78

Просмотров: 792