Онлайн доклады

Онлайн доклады

Пироговский офтальмологический форум

Конференция

Пироговский офтальмологический форум

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Оренбургская конференция офтальмологов - 2020 XXXI Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Оренбургская конференция офтальмологов - 2020 XXXI Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Новые технологии в офтальмологии. VIII Всероссийская научно-практическая конференция посвященная дню рождения академика С.Н. Федорова

Конференция

Новые технологии в офтальмологии. VIII Всероссийская научно-практическая конференция посвященная дню рождения академика С.Н. Федорова

Новейшие и инновационные подходы в медико-хирургическом лечении глаукомы

Международный вебинар по глаукоме в области медико-хирургического лечения

Новейшие и инновационные подходы в медико-хирургическом лечении глаукомы

Белые ночи - 2020 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVI Международного офтальмологического конгресса

Сателлитные симпозиумы

Белые ночи - 2020 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVI Международного офтальмологического конгресса

Новые возможности оборудования NIDEK для диагностики патологии глазного дна

Онлайн семинар

Новые возможности оборудования NIDEK для диагностики патологии глазного дна

Новые технологии лазерной рефракционной хирургии

Онлайн семинар

Новые технологии лазерной рефракционной хирургии

Лечение глаукомы: Инновационный вектор

Конференция

Лечение глаукомы: Инновационный вектор

Роговица IV. Диагностика и лечение. Научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Роговица IV. Диагностика и лечение. Научно-практическая конференция с международным участием

Онлайн доклады

Онлайн доклады

Пироговский офтальмологический форум

Конференция

Пироговский офтальмологический форум

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики и хирургического лечения патологии заднего отдела глазного яблока и зрительного нерва Межрегиональная научно-практическая конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Инновационные технологии диагностики, терапии и хирургии патологии переднего отдела глазного яблока, глаукомы и придаточного аппарата органа зрения Межрегиональная научно-практическая конференция

Оренбургская конференция офтальмологов - 2020 XXXI Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Оренбургская конференция офтальмологов - 2020 XXXI Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Новые технологии в офтальмологии. VIII Всероссийская научно-практическая конференция посвященная дню рождения академика С.Н. Федорова

Конференция

Новые технологии в офтальмологии. VIII Всероссийская научно-практическая конференция посвященная дню рождения академика С.Н. Федорова

Новейшие и инновационные подходы в медико-хирургическом лечении глаукомы

Международный вебинар по глаукоме в области медико-хирургического лечения

Новейшие и инновационные подходы в медико-хирургическом лечении глаукомы

Белые ночи - 2020 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVI Международного офтальмологического конгресса

Сателлитные симпозиумы

Белые ночи - 2020 Сателлитные симпозиумы в рамках XXVI Международного офтальмологического конгресса

Новые возможности оборудования NIDEK для диагностики патологии глазного дна

Онлайн семинар

Новые возможности оборудования NIDEK для диагностики патологии глазного дна

Новые технологии лазерной рефракционной хирургии

Онлайн семинар

Новые технологии лазерной рефракционной хирургии

Лечение глаукомы: Инновационный вектор

Конференция

Лечение глаукомы: Инновационный вектор

Роговица IV. Диагностика и лечение. Научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Роговица IV. Диагностика и лечение. Научно-практическая конференция с международным участием

Все видео...

Победа


    «Уважаемый товарищ Аграновский! Удивительный Вы человек. Энтузиаст, искатель, подвижник!» «Много у нас хороших и талантливых журналистов, и честь им, и уважение, а вот такого, как Вы, – нет. Я все хочу определить для себя: в чем сила, в чем притягательность, неповторимость и непохожесть Вашего дарования? И вот что у меня получается: правдивость, мужество, смелость, убедительность (ясная убедительность!) – это свойства Вашего характера, и они требуют от Вас такого же языка, таких же мыслей, такого же поведения. Вы не можете писать, не изучив досконально дело, за которое беретесь, как бы ново и трудно оно ни было… Вот поэтому так любят Вас читатели, и ценят Вас, и восхищаются…»

    «Я полюбил Вас, потому что поверил…»

    «Ваши статьи читаю всегда, имя Ваше известно, но этот рассказ – замечательный. Редко, чрезвычайно редко газеты балуют нас такими мастерскими произведениями своих журналистов».

    «Я внимательно слежу за Вашими выступлениями в печати, и уже только подпись «Анатолий Аграновский» вызывает у меня интерес и внимание… разочарования еще не было».

    «Спасибо за человеческий подход к своей журналистской профессии…»

    «Бросьте все остальное и пишите только такие статьи… Вы напишите книгу… Напишите так, чтобы эту книгу мог прочитать любой человек земного шара. Вы понимаете? Любой! Этому условию удовлетворяет только правда. Вот так и напишите». Все эти письма – отклики на статьи об офтальмологе Федорове. Публикаций было четыре: «Открытие доктора Федорова», «Десять лет спустя», «Два плана доброты», «Отписка». Главная, думаю, первая – в ней была заложена основа последующих выступлений.

    * * *

    В 1960 году в редакцию «Известий» пришло письмо: «Уважаемый товарищ Редактор! Вынужден обратиться к прессе, несмотря на то, что она частично повинна в моих злоключениях. Дело в следующем. Я офтальмолог, руковожу отделением в филиале НИИ глазных болезней в г. Чебоксарах. Два года назад…»

    Два года назад Святослав Николаевич Федоров – он и был автором этого письма – начал работу по замене мутного хрусталика искусственным. Во что это вылилось, потом в своем первом очерке рассказал Аграновский:

    «Там (в Чебоксарах. – Е. А.) он и сделал редкую операцию, с которой начались все его беды… Сама-то операция прошла успешно. Как-никак Федоров больше года готовился к ней, ставил опыты на кроликах, искал дельных мастеров, и один из них, слесарь-лекальщик, помог изготовить хрусталик из пластмассы. И вот двенадцатилетняя Лена Петрова, которая из-за врожденной катаракты с двух лет не видела правым глазом, стала этим глазом видеть – успех!

    А потом появился очерк в местной газете: врач-новатор, слесарь-умелец, девочка из чувашской деревни – все было преподано в наилучшем виде. А потом появилась перепечатка в одной из центральных газет, где врача-новатора назвали по ошибке директором филиала, чем навеки сделали его врагом действительного директора…»

    Добавлю: это была не единственная ошибка в заметке, опубликованной уважаемой газетой. В шестидесяти трех ее строках их было еще как минимум пять: автор проявил редкую медицинскую безграмотность, перепутав хрусталик со зрачком, который, являясь отверстием в радужной оболочке глаза, естественно, не мог быть ни «вынут», ни «заменен», не мог и «потускнеть». «Все эти глаголы должны были быть отнесены к хрусталику», – резонно и, кстати, весьма деликатно сообщил той газете Федоров.

    Для Аграновского эти промахи – детали. Важно другое: «Беда, – не скрывая иронии, продолжал Анатолий Абрамович, – если про вас напишут в печати! Худо, если раскритикуют, – это каждому ясно. Но вы покаетесь, и вас простят. А вот если похвалят вас, о, тут найдутся люди, которые никогда вам этого не простят. Короче, Федорова в Чебоксарах тривиально съели…»

    Всю эту историю доктор Федоров и изложил в своем первом письме. В конце приписал: «Я с большим удовольствием читаю в вашей газете корреспонденции Аграновского, и это, пожалуй, одна из причин, побудивших написать вам это письмо».

    Совсем скоро пришло второе. Адресованное уже непосредственно специальному корреспонденту Анатолию Аграновскому: как раз в то время «Известия» опубликовали серию очерков «Письма из Казанского университета».

    Федоров прочитал:

    «И… уж воистину страшна самодовольная посредственность, когда займет в науке хоть какой-то пост. Рядом с талантом ей делать нечего, талант ей страшен. И, узрев в толпе студентов мальчишку, который думает, ищет, мечтает, она, посредственность, все силы положит на то, чтобы предерзкого остановить:

    Нет! Не могу противиться я доле

    Судьбе моей: я избран, чтоб его

    Остановить, – не то мы все погибли.

    Впрочем, нынешние Сальери Моцартов не отравляют. Они их травят…»

    Доктор из Чебоксар был удивлен тем, насколько журналист знает болевые точки научной работы, понимает те, подчас малопривлекательные, механизмы, которые ею движут, вскрывает причины и видит следствия. Но потрясло его даже не это – то, что, говоря о Казанском университете, о биологах, физиках, филологах – о конкретных людях в конкретных обстоятельствах, – корреспондент угадал и его, Федорова, беду, и его трудности, его головную боль, его бессонные ночи с нерешаемым вопросом: как быть?..

    «Не вдаваясь в существо научной дискуссии, которую затеяли эти ребята (три талантливых выпускника биофака. – Е. А.), скажу о том, что поразило меня: их ругали как раз за то, за что хвалят студентов-физиков. Оказывается, они слишком много читали «посторонней» научной литературы, советской и зарубежной. Оказывается, они более всего интересовались вопросами сложными, спорными, наукой не решенными. И последний тяжкий грех: по всем вопросам они старались выработать свое суждение. Словом, как сказала главная их гонительница, ассистент без степени:

    – Люди они вообще-то способные. Но какие-то нескромные. Много думали о себе. Спорят все, шумят… Из таких, знаете, которые много на себя берут».

    Доктора Федорова обвиняли в саморекламе, в нескромности, в стремлении избрать свой путь в офтальмологии, в попытках делать то, что в самой (самой!) столице не получалось. Одним словом – выскочка. Одним словом, шумит…

    Понятно, не написать письмо Аграновскому он просто не мог. Журналист ему ответил. Пригласил, если будет в Москве, зайти.

    Так доктор Федоров впервые появился в квартире Аграновских. (В Чебоксарах дело тогда приняло уже серьезный оборот: «неуемного» хирурга вынудили подать заявление об уходе из института.)

    Офтальмологу было 33 года. Специальному корреспонденту «Известий» – 38. Жизнь уже не казалась бесконечностью, однако и конца не видать…

    До публикации очерка «Открытие доктора Федорова» оставалось пять лет.

    – Ну как? – спросила Анатолия Абрамовича жена, когда гость ушел.

    – Интеллигент… Нахал…

    – Почему же – интеллигент?

    – Мыслит так.

    – И – нахал?

    – Нахал. Но на таких мир держится. Когда их не станет – цивилизация умрет.

    – Ну, а что… этот его хрусталик? Серьезно или…

    – А черт его знает! – ответил Аграновский.

    Федоров ему понравился.

    Понравился своим оптимизмом. Своей энергией и увлеченностью. Независимостью и прямотой суждений – «гордостью мысли», как говорил Лев Толстой. Понравился тем, что очень верил в свою правоту и не отступал, что все время стремился вперед. «…Чем больше я думаю, тем больше понимаю, сколько еще нужно сделать, – напишет ему Федоров потом в одном из писем. – Появляются новые интересные вопросы, их надо проверять и внедрять в практику. Возникает такое ощущение, что шар земной растет, но чем больше он становится, тем больше у него точек соприкосновения с неизвестным. Это сказал, кажется, Спенсер. Умница он».

    Понравился, ибо не боялся авторитетов и не сгибался перед вероятностью последствий.

    «Это был молодой человек, широкоплечий, энергичный, безупречно одетый, и сразу видно, умница, – прочитаем мы в очерке. – Лицо его выражало волю и спокойную самоуверенность. У него были крепкие скулы, короткий, чуть вздернутый нос, широкие насмешливые губы, упрямый ежик на голове. Еще мне с первой встречи запомнилась его манера, слушая и отвечая, смотреть собеседнику прямо в глаза».

    Понравился, наконец, тем, что думал о жизни, а не плыл по течению: «Ночью думается лучше. Проснешься и думаешь: а что ты делаешь? А куда ты идешь? Зачем живешь на земле?.. Так я задумался однажды – я же на месте стою!» – записал Аграновский слова Федорова в своем блокноте. И подчеркнул потом в плане-конспекте очерка: «Размышления интеллигента…»

    И все же почему Аграновский заинтересовался им? Обаяние личности героя для журналиста, конечно, аргумент не последний, немаловажный и для Анатолия Абрамовича (в записной книжке в связи с другим очерком – «Аскания-Нова» нашла: «Чуть ли не впервые я в людей не влюбился…»), но в данном случае это ничего не объясняет – добавочный, но не причинный факт, не повод для статьи. Аграновский обычных, положительно-портретных очерков не писал. Или почти не писал. Тогда – почему?

    Дельного на первый взгляд человека съедают? Да, плохо, да, надо помочь – но не обязательно, совсем не обязательно через газету. Направить письмо, позвонить в инстанции…

    Столкновение двух, прямо противоположных научных позиций? Острый сюжет? Да, кажется, острый, и к таковым Аграновский тяготел.

    Но может ли и должен ли журналист встревать в научную дискуссию? Вряд ли. Так считал, да и писал об этом Аграновский: «Заметьте, не о законах науки говорим мы здесь, а о законах делания науки, об этом мы и вправе судить»*. Значит, тоже не тема, тоже не повод для выступления… Нет, одно, конечно, журналиста возмутило: безапелляционность оппонентов офтальмолога. Вы считаете, Федоров неправ? Хорошо. Но дайте проверить результаты, дайте виварий, дайте кроликов – дайте возможность работать!

    Провинциальность мысли? Никто не пророк в своем отечестве? Вот это уже поворот темы. Аграновского волновала она давно, и он отчасти касался этой темы в очерке «Лукояновский задор»: «В сущности, главный признак провинции – застой мысли, нежелание думать. Никто не пророк в своем отечестве – вот исконно провинциальный, пошлый взгляд». «Провинциальность мышления: с одной стороны, оглядка на заграницу, с другой – пренебрежение ее опытом, – напишет журналист в плане-конспекте к статье о Федорове. – Странным образом это совпадает». И приведет слова Тургенева: «…Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях… Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай, а откуда оно идет – ему все равно».

    И снова вопрос: а пророк ли Федоров? А что, если… обаятельный проходимец?

    Впрочем, это-то Аграновский, с его знаниями и опытом, разглядел бы сразу, с первой встречи – второй бы просто не было. Кроме того, он чувствовал в Федорове характер – характер, способный – решившийся идти до конца, до дилеммы: «Либо пан, либо пропал». Забегая вперед, скажу: трудно предположить, как бы сложилась судьба офтальмолога, не вмешайся в нее вовремя публицист. Сломали бы? Вряд ли. Но то, что от новых операций отстранили бы, запретили бы их на годы, – боюсь, что да…

    Наконец, было еще одно, быть может, самое важное обстоятельство, почему Аграновский решил – нет, еще не писать – внимательно разобраться в деле Федорова. В чебоксарском подвижнике он увидел интеллигента. А через героя – проблему новую, впрямую, со всеми точками над «i», еще не ставившуюся в советской публицистике (ведь начало шестидесятых!) – проблему интеллигентности не как определения социальной группы, но как качества нравственного порядка, качества хорошего (вспомните: «Нечего тут интеллигентность разводить», вспомните презрительное, ныне, к счастью, редкое: «Ну, ты, интеллигент…»), важного для оценки личности, необходимейшего для общества, выдвигающего перед собой высокие нравственные задачи.

    *«Наука на веру ничего не принимает», 1965 г

    Это отвечало и гражданской позиции публициста, и его человеческим взглядам.

    Не случайно именно со слова «интеллигенция» Аграновский вводит нас в очерк:

    «Интеллигенция – слово русское. Было время, когда переводчики Чехова на английский, немецкий, французский испытывали затруднения с этим словом. Само собой, имелись в тех языках «интеллектуалы», «люди умственного труда», «копфар-байтеры»; но понятия эти не были обременены морально-этическим и общественным смыслом. Это в России интеллигенты шли в народ, потом – вместе с народом, потом начали выходить из народа, вырастать из гущи народной. Это по-русски интеллигентность давно уже перестала быть одной образованностью. Потому-то у нас и возможны словосочетания, в других языках противоестественные: «интеллигентный рабочий» или «малоинтеллигентный писатель».

    Итак, ситуация с доктором Федоровым позволяла журналисту поднять проблему до уровня типической, увидеть за конкретным фактом явление, за частными выводами – обобщение, вскрыть на примере одной конфликтной ситуации сложный пласт внутриобщественных отношений и наметить путь к их разрешению.

    Читатели писали ему: «…Сам начинаешь думать о том же, идти с Вами по следу, который Вы прокладываете…»*

    Мы бесконечно любим все раскладывать по своим кассам и полочкам. Писатель, пишущий о деревне, – «деревенщик», о городе – автор городского романа, о море – маринист. Есть еще популяризаторы, фантасты, анималисты и те, о ком говорят: «Он глубоко разработал тему войны…»

    *Из письма режиссера Козинцева.

    Наверное, на некоем среднем уровне работы подобное деление справедливо. Особенно в газетном деле, потребности которого чаще всего обусловлены фактом и нет времени подняться над ним.

    Но скажите, так ли уж важно, где человеку плохо (или, напротив, хорошо) – в городе или деревне? Где он мучается, страдает, любит или ненавидит – в море, тропическом лесу или на другой планете? Где совершается подлость и попирается человеческое достоинство – в сфере медицины, на стройплощадке или в столичном вузе? Мне представляется ответ однозначным: все это лишь фон, прилагаемые обстоятельства, позволяющие сказать главное. Главное же, по моему глубокому убеждению, укладывается в столь же простую, сколь, конечно, и неисчерпаемую дилемму: нравственности и безнравственности. Удается ли ее поднять и донести до читателя – вот это уже вопрос мастерства.

    Возможно, я ломлюсь в открытые двери. Однако делаю это сознательно – по той причине, что не раз слышала и читала: «Аграновский много писал об экономике», «Аграновский занимался вопросами медицины», «Аграновский немало думал о проблемах высшей школы». Да, все так. Только писал, занимался и думал он о другом – о том, что безнравственно, когда человек занимает не свое место («Письма из Главка», «Частные судьбы и общие выводы», «Сокращение аппарата»), безнравственно, когда за бумажкой кандидата наук скрывается проходимец, а человек без оной вроде бы и не совсем то («Вашу руку, Иван Иванович!»), безнравственно, когда подлость остается ненаказуемой («Вишневый сад»), а стремление унизить человека выдается за общественную активность («Честь семьи»). Наконец, безнравственно лечить плохо, когда можно лечить хорошо («Курбака и другие», «Десять лет спустя», «Два плана доброты»), безнравственно губить талант только потому, что он не укладывается в определенные рамки и мыслит не так, как авторитеты («Открытие доктора Федорова»)… Перечислять можно долго – проще посмотреть оглавление его книг либо же перелистать газетные подшивки. Важно другое: о чем бы Аграновскй ни писал, какой бы материал ни исследовал, какого бы героя ни защищал – он всегда оставался публицистом одной темы. Точнее даже так – одной идеи и цели. Цель – взрывать общепринятый, но далеко не наилучший, порядок вещей. Идея – восходящая к традициям русской классической литературы: поступать дурно нельзя не потому, что это кем-то или чем-то будет наказуемо, а потому, что в самом имяреке должен жить и властвовать нравственный закон (ведь именно его открыл для себя, в себе и в окружающих доктор Федоров) – закон, преступить который нельзя, ибо каждое его нарушение неизбежно ведет к разрушению личности, а та в свою очередь начинает отравлять атмосферу общую. Несет безнравственность.

    Вот чему учил и учит нас Аграновский.

    Вот почему его очерки всегда читаются так, как будто написаны сегодня. Собранные же под единой обложкой, они дополняют друг друга и все вместе создают – нет, даже не «картины русской жизни» – показывают движение, противоречия, искания общественной мысли.

    Однако совершенно очевидно, что подобные задачи не решаются одномоментно. Что всякие идеи, не подкрепленные фактами, переходят в ранг демагогии и пустого сотрясания воздуха. Что столь высокие темы, для того чтобы они оставались таковыми и вместе с тем были поняты и приняты, должны упираться в «грешную землю». Более того – основываться на злобе дня.

    Сам Аграновский писал об этом в письме одному начинающему журналисту: «О Вашей теме (тема врачебной этики. – Е. А.). Полагаю, что писать об этом можно. Обо всем можно. Во всяком случае, я не раз убеждался, что критические очерки и статьи на темы не менее острые, которые писал я, публиковались и делали свое полезное дело. Но газета требует конкретики. Путь газетчика – от частного к общему. Чаще всего – так. Не люблю утверждений (и позитивных и, равно, негативных), что-де «всюду так», «все сплошь такие», «сверху донизу» и т. д. и т. п. Помимо прочего, такого рода обобщения бывают чаще всего ложными. Практически Вам надо из многочисленных примеров, которые стоят у Вас перед глазами, выбрать один или два. Но уж «раскопать» их до тонкостей. Я бы лично пошел этим путем. Тогда вы получите факты, даты, цифры, имена. Тогда можно писать. Обобщение (если факт, взятый Вами, не уникален) выйдет само собой. Если Вы помните некоторые мои вещи, то могли бы заметить, что, описывая завод, главк, институт или судебное дело, я никогда (почти никогда) не пишу: «И так повсюду». Прежде всего потому не пишу, что изучить, как «повсюду», возможности нет у меня.

    И тем не менее читатели всегда находят в наших писаниях типичное. Сами находят, находят безошибочно. Я не теоретик, но убедился давно в следующем: чем точнее, чем с большей характерностью описано данное конкретное дело, тем сильнее будет выявлено типическое для всех людей и мест»*.

    Аграновский умел еще и предвосхищать, предвидеть злобу дня. Но об этом нужно писать отдельную книгу.

    И уж, конечно, совсем не случайно работу над очерком «Открытие доктора Федорова» Анатолий Абрамович начал в первой половине 60-х годов. Именно тогда тема ценности каждой человеческой личности звучала особенно остро. Именно тогда было сказано: незаменимые есть, индивидуальность нельзя губить, таланты – разные и всякие – нужны обществу.

    «Это вранье, что Федоровых много. Это дурная формула, что «незаменимых нет», – записал Аграновский в конспекте очерка. – Каждый из нас в чем-то незаменим. Бесчеловечна формула, когда о людях говорят как о шестеренках».

    Подобные утверждения далеко не всегда встречали понимание и поддержку. Аграновский был одним из первых, кто заговорил об этом с газетной полосы.

    Именно в злоключениях доктора Федорова удивительным образом сошлись и, как под увеличительным стеклом, укрупнились, обозначились проблемы, которых Аграновский – когда мягко, почти незаметно, когда резче, острее – касался и раньше. Вот только несколько примеров.

    «Были просты, радушны, по-настоящему интеллигентны. Все время оставались самими собой, а это ведь всего трудней» – это о семье космонавта Титова в классическом, если не лучшем очерке «Как я был первым» (1962 г.).

    А это – уже в «Открытии доктора Федорова»:

    «Не надо думать, что интеллигентность выдается человеку вместе с дипломом, раз и навсегда. Что ее, как университетский значок, можно нацепить на себя, а можно при случае и снять. Нет, понятие это помимо общей культуры, помимо тонкости душевной включает в себя и высокое сознание, и общественную активность – качества, которые человек подтверждает всю жизнь и всей своей жизнью».

    *Из письма В. В. Татаринцеву.

    Видите, как проблема пошла на новый, более высокий виток.

    В очерке «Вашу руку, Иван Иванович!» (1961 г.) Аграновский намечает портрет «Антифедорова»:

    «Грустно говорить об этом, но разве мало у нас доцентов, весь научный багаж которых в одной лишь диссертации и заключен. Высидев ее, худосочную, никому решительно не нужную, они тут же забывают о науке и… до конца своих дней носят титул ученого. Степень есть, а за ней – пустота…» И дальше: «Чтобы бороться, по-настоящему бороться с этими деятелями, приносящими науке гигантский вред, нужно поднимать людей, подобно Назарову. Да-да, именно так!»

    Теперь сравните:

    «Мой герой давно уже не был изобретателем-одиночкой, – пишет Анатолий Абрамович о Федорове. – Но каждый шаг давался ему таким тяжким трудом, таким неимоверным напряжением, что, оглядывая этот путь, я поражаюсь сегодня, как он мог пройти его до конца».

    Еще одна проблема – долга и человека, подвижничества и энтузиазма.

    «Законы нашей жизни таковы, что энтузиасты всегда выходят победителями. Рано или поздно всегда кончается так. Лучше, чтобы это было рано» («Встречи с примитивным меркантилистом», 1964 г.).

    «Вновь подтвердилось, что настойчивость энтузиастов, их убежденность и, главное, труд, беззаветный труд, неизменно приносят плоды. И этого движения вперед не остановить равнодушным. А задержать они могут…» («Иван, Гаврило и Данило», 1964 г.).

    «Мало иметь свои принципы, даже если они очень хороши, – надо доводить их до дела…» («Лукояновский задор», 1963 г.).

    «…Людям должно быть хорошо, когда они исполняют свой долг. Это нужно государству, это, если на то пошло, выгодно обществу» («Золото», 1962 г.).

    А вот последний аккорд «Открытия доктора Федорова»:

    «…Он сумел обратить на пользу своей науке действенную силу нашей новой морали, понял, что можно прийти к любому человеку и, если благородна цель и полезна отечеству, человек обязательно поможет. (А ведь это и о самом Аграновском сказано. – Е. А.) Доктор Федоров открыл для себя наш образ жизни, открыл советский характер. И потому победил. Спасибо ему за это».

    Наконец, еще одна проблема, которая неизменно волновала публициста. Узость, нищета – провинциальность взгляда, неумение и нежелание принимать другую точку зрения. Плюс авторитет академического звания и власть положения. Все вместе – проблема монополизма в науке.

    «Они верят и потому не проверяют, – писал Аграновский в очерке «Наука на веру ничего не принимает» (1965 г.). – Они подтверждают и потом не исследуют. Они наперед знают, и потому наука для них проста: прежде чем решать задачку, загляни в ответ на последней странице…»

    «Беда в том, – вновь повторяет он в статье о докторе Федорове, – что мнение критика в данном случае целиком разделял председатель Всесоюзного офтальмологического общества. На той же позиции стоял главный окулист Министерства здравоохранения СССР. Полностью был согласен председатель проблемной комиссии по офтальмологии Академии медицинских наук СССР. А говоря попросту, на всех этих ответственных постах пребывал один и тот же человек – уважаемый профессор, статью которого я цитировал, – с самого начала он был против работ доктора Федорова».

    Эта проблема неразрывно связана с проблемой ценности человеческой личности. Ибо, пока существует первая, всегда как следствие будет существовать и вторая. Потому Аграновский и подчеркнул – сделал их центральными в «Открытии доктора Федорова».

    Но почему же в очерке об офтальмологе, на фактах, скажем так, куда менее масштабных, чем те, к которым раньше обращался публицист, сошлись, сплелись разные повороты главной темы Аграновского? Почему сама эта тема – нравственности и безнравственности – выявилась здесь особенно ярко?

    Предположу как минимум две причины. Первая – очерк о докторе Федорове, думаю, был этапным для Аграновского. Он не только долго над ним работал (пять лет), но и долго шел к нему.

    Вторая причина, на мой взгляд, более простая. Быть или не быть здоровым, видеть хорошо или видеть плохо – это касается каждого из нас. Каждого! И для каждого – вне рангов и возрастов – это болевая точка. Именно медицинская проблематика, необычайно драматургичная уже сама по себе, позволила Анатолию Абрамовичу заострить все до предела. Сама фактура, с одной стороны, обнажила, с другой – не позволила не заметить, отмахнуться от тех проблем, которые ставил – и требовал решения журналист. Требовал, хотя понимал, сколь грозные у него оппоненты.

    «…Нам, газетчикам, – учил Аграновский молодого коллегу в уже цитируемом письме, – приходится ковыряться в деталях, лезть вглубь (а не вширь), заниматься расследованием частностей. Это трудно, не всегда безопасно, но, в конце концов, мы сами выбираем свой путь. И всегда есть возможность писать гладко, проблем острых не трогать, тем сложных не поднимать. Вы это прекрасно знаете».

    Ну, а что же Федоров? Только – герой, позволивший публицисту поразмышлять над проблемами добра и зла? Бесспорно, нет.

    Вряд ли у кого поднимется рука обвинить Аграновского в равнодушии. Внешне бесстрастный, даже меланхоличный, спокойный и деликатный на бумаге, он глубоко переживал боли и радости людей, о которых писал, которых – ценой нам до конца неведомой – защищал.

    Не единой идеи ради садился он за письменный стол – ради конкретных людей, с их конкретными судьбами, милыми и дурными чертами характера создавал Аграновский свои статьи и очерки.

    За Федорова он в прямом смысле слова бросился в бой. В бой не только за талант – за человека, который, отними у него дело, погибнет.

    Были ли сомнения? Поначалу конечно.

    «Настораживает, – записал он в блокноте одно из первых своих впечатлений, – некая самоуверенность, довольство собой… Он все же доволен, что он нем написали в газете… И, главное, действительно нет отдаленного результата»*.

    «Корифеи» – против него. С удивительным единодушием… – отметит журналист в плане-конспекте. – К этому нельзя было не прислушаться».

    *А. А. Аграновский имеет в виду публикации 60-го года в «Советской Чувашии» и в «Правде», после которых и начались все беды С. Н. Федорова.

    «– Скажи, он шарлатан?

    – М-мм… Нет.

    – Почему мнешься?

    – Боюсь, что Слава Федоров карьерист. Знаешь, есть такие люди.

    – Основание для выводов?

    – Есть… Некоторые», – приведет он в записной книжке свой разговор на Всесоюзной конференции изобретателей и новаторов в области офтальмологии с врачом-офтальмологом и соученицей по школе Е. О.

    Как видите, вопросов возникло более чем достаточно. Впрочем, Анатолий Абрамович этого не страшился – знал и хорошо понимал, что ему предстоит писать о человеке с вопросами.

    Прежде всего Аграновский идет к «корифеям» – к тем, кто выступал против работ Федорова. В записной книжке крупными буквами появляется надпись: «ОФТАЛЬМОЛОГИЯ». Ниже – перечень фамилий, адресов, телефонов – профессора, академики, директора глазных институтов и клиник, заведующие офтальмологическими кафедрами вузов… Слушает, подробно записывает, расспрашивает о разных направлениях и проблемах их науки.

    «Я увидел красивых людей, уважаемых людей, действительно заслуживающих уважения», – сделает он первый вывод.

    «Бывает так: один что ни сделает, все неловко, бестактно. Другой – что ни скажет, в самую точку, а если и мимо, все одно симпатично»*, – сделает и второй вывод, узнав, что один из молодых корифеев тоже пробовал имплантировать искусственный хрусталик, и об этом тоже была – весьма рекламная – публикация в прессе.

    «А о новых, новаторских методах – он «не очень», – в следующий раз, после очередного разговора с авторитетом, пометит в записной книжке. И потом в план-конспект очерка занесет: «Др. провинциальные открытия: Куйбышев(Ерошевский)– лечение врожденной детской глаукомы; Минск(Бирич) – криоэкстрактор – вытаскивание хрусталика методом примораживания – первый в Союзе; Киев(Шевалев) – новые операции по отслойке сетчатки; Донецк(Гмыря) – пересадка переднего отрезка глаза…» Я сокращу эту запись – она вошла в очерк. А вот эта – не вошла: «Вестник офтальмологии» – судя по журналу, наука делается только в Москве».

    *Из записной книжки.

    И снова идет к оппонентам, слушает и конспектирует доклады на различных офтальмологических конференциях, присутствует на заседаниях в Министерстве здравоохранения и в президиуме Всесоюзного офтальмологического общества. (Я спрашивала Святослава Николаевича Федорова, насколько хорошо разбирался Анатолий Абрамович в специальных вопросах его науки.

    – Прекрасно. Мог разговаривать на равных с любым офтальмологом, и его нельзя было – а кое-кто пытался – провести. Наверное, учебники читал…

    – Никогда и ни в какие учебники не заглядывал, – сказала мне жена Аграновского, Галина Федоровна. – Понимал, что это – все равно дилетантизм. Но копал глубоко: переговорил со всеми крупнейшими московскими офтальмологами. Естественно, 99 процентов из них были против Славы…

    В очерке «Курбака и другие» – тоже «медицинском» – он написал: «Я обошел в эти дни все ведомства, отвечающие за нашу индустрию здоровья…» В статье о докторе Федорове такой фразы нет. Есть принцип. Ему следовал всегда. «Надо думать, советоваться с умными, знающими людьми, спорить, соглашаться, отстаивать свою позицию, – говорил Аграновский, – но не быть глухим к возражениям – в этом работа наша».)

    Размышляет: «Ну, конечно, Федоров карьерист. Хотел работать в институте Гельмгольца. Взял новую тему. Рвался в столицу… Какие у него основания? Кто он? Эти не бились, не рвались – им не надо было. Я не против потомственных окулистов (я сам «сын» – так в очерке и написать). Просто я учитываю, что моему Федорову труднее…»*

    Пытается понять противников Федорова: «Вообразите себя, читатель, корифеем офтальмологии. Столичным, известным, крупным… За плечами у вас тысячи операций, тысячи учеников, тысячи исцеленных, десятилетия труда… Что вы узнали: мальчишка, одна-единственная операция, нет отдаленных результатов, а шуму!»**

    *Из записной книжки и плана-конспекта к очерку «Открытие…».

    ** Там же.

    И – не может их понять: «…Федорова не слушал, больных (с имплантированным хрусталиком. – Е. А.) не смотрел, а мнение почему-то составил твердое»*. (Помните? «…Не о законах науки говорим мы здесь, а о законах делания науки, об этом мы и вправе судить».)

    А от Федорова идут письма.

    3.IX.61 г.

    «У меня новость, которой спешу поделиться с Вами. Ученый совет Архангельского мединститута избрал меня по конкурсу заведующим кафедрой глазных болезней… С чувством долгожданного освобождения подал заявление об уходе из филиала**. Хожу и не чую ног под собой от радости. Очень хочется наконец по-настоящему взяться за работу… Как движется Ваша работа над книгой о летчиках?.. Недавно получил письмо с врачебным заключением от своего последнего пациента с хрусталиком из Киева. Он художник по профессии. Пишет, что все хорошо. Занимается спортом, плавает, прыгает, но глаз не болит. Зрение у него сейчас 90 проц.!»

    10.XII.61 г.

    «Ваша повесть***подхлестывает, будоражит и заставляет думать о том, что ты много времени тратишь на «раскачку», много спишь, что нет еще такой страстности в работе. На днях прочитал в «Огоньке» о Петруччи, и стало стыдно, что он на 3,5 часа спит меньше. Попробовал тоже спать поменьше, не 3,5 часа, как Петруччи, а 5,5 часов, но ничего не получается. Из-за писанины, чтения и просто суеты забросил свою 32-килограммовку. Это очень страшно, когда чувствуешь, что ты отстаешь, что ты не можешь сделать то, что раньше делал совершенно свободно. Хорошо, что замечаю это пока только в разделе спорта. (Извините, коряво написал.) Коротко о своих делах. Город мне нравится, условия для работы тоже есть. Есть и трудности. Но думаю, что сумею их преодолеть. Трудно с виварием, которого нет, трудно с отпуском средств на изготовление инструментов для хрусталиков. Но есть коллектив, который можно направить на одну цель, есть больше возможностей для борьбы, есть самостоятельность.На днях буду оперировать…»

    *Из записной книжки и плана-конспекта к очерку «Открытие…».

    **Здесь и далее в письмах подчеркнуто А. А. Аграновским.

    ***Повесть А. А. Аграновского «Открытые глаза».

    2.II.64.

    «…Больные чувствуют себя отлично, хотя прошло уже после операции первых больных около 4 лет. (Вот они – отдаленные результаты! – Е. А.) Трое из пяти видят от 80 до 100 проц. …Убивает, Анатолий Абрамович, темп работы. Но царапаться буду. Сдаваться не собираюсь. Верю, что настанет время, когда одно удаление хрусталика без замены его искусственным будет считаться малоквалифицированным вмешательством.Извините, что уморил Вас офтальмологическими проблемами…»

    7.V.64.

    «Особое зло берет, когда читаешь иностранные журналы. Плетемся мы в хвосте. Повторяем десятилетней давности работы. Хочется тоже размахнуться, а оборудования нет, денег нет, помещения, кадров…Ну, хватит ныть… Жму руку. Ваш Федоров».

    Аграновский с карандашом в руке читает письма: подчеркивает факты или чем-то приглянувшиеся фразы. Выписывает в записную книжку:

    «За Федорова: сильный человек. Когда они были на конференции в Красноярске, было устроено восхождение на знаменитые Столбы. И Федоров полез со всеми и добрался до самого верха. И, главное, вниз 7 километров бежал – идти ему было до невозможности трудно. Вниз – труднее… Характер!» (Спустя одиннадцать (!) лет в блокноте, помеченном 1975 годом, Анатолий Абрамович повторит – по сути – то же самое: «Два двухпудовика. Стойка на одной руке… Немного мальчишки в нем, Федорове, до сего дня! Характер!..»)

    Проверяет себя: берет командировку в Киев – беседует с украинскими офтальмологами («встретились хорошо!»), в Ленинград – знакомится с учеными Института высокомолекулярных соединений, где синтезировали для Федорова гидрофильную пластмассу (понадобилось 118 опытов), и Оптического института, где физики сконструировали специальные приборы и замерили, по просьбе того же Федорова, механические характеристики глаза. Едет в Минск – разговаривает с тамошними окулистами; снова в Ленинград – разыскивает умельца, сделавшего пресс-формы для выделки хрусталиков…

    Беседует, слушает, записывает, знакомится… Одни предпочитают о Федорове ничего не говорить, другие – осторожно с ним соглашаются, третьи – ярые сторонники, четвертые – они более остальных интересуют журналиста – стремятся ему помочь.

    «Почему, – спрашивает Аграновский, – эти люди, очень занятые, взялись Федорову помогать?»

    «Просто он заинтересовал. Обаятельный человек, «все влюблены»; «тяга к живому делу»; «умеет объяснять – точно, четко, знает, что делает, и результат у него есть», – приводит в записной книжке (которая, кстати, начинается с цитат из «Дон Кихота») Анатолий Абрамович их ответы и – дает свой:

    «Трудно представить себе шведского металлиста, или английского инженера, или американского химика, который бы в свое свободное время, без всяческого вознаграждения, «за так» сидел ночами, помогая кому-то. Это – свойство советского человека»*. «А слава? – вспоминает он упреки столичных собеседников. – Что ж, это желанье не плохое. Это ведь то же желание похвалы людей, а значит, желание сделать для них что-то хорошее…»**«Пусть человек работает для всех, для общества и, вместе, для себя – это правильно»***.

    Возвращается в Москву. Составляет письма-анкеты больным, которым Федоров сделал свою новаторскую операцию. Получает двадцать – пронзительнейших – ответов («Вижу себя и все. Вижу и радуюсь. Порадуйтесь и Вы со мной…») – лишь мизерная часть из них приведена в очерке. Встречается с некоторыми из этих страдальцев, исписывает страницу за страницей – иные абзацы целиком войдут потом в очерк.

    Обдумывает тезисы статьи. Внимательно читает статью врача Юлия Крелина «Смотрю с высоты земли» в «Комсомольской правде», подчеркивает фразы: «Хирург должен стоять прямо», «Согбенный быстро устает», «…Растут равнодушными врачами… Самый страшный порок…» Не без удовольствия записывает в блокнот (помечая: «Вот так непроста жизнь») слова все той же Е. О. «…Вообще он сильныйчеловек. Очень сильный!.. А те, которые не хотят прославить свое имя, смирившиеся – они многого не добьются… Ничего не добьются…»

    *Из плана-конспекта к очерку «Открытие доктора Федорова».

    **Там же.

    ***Из записной книжки.

    Спорит с ней:

    «Все, что увидит или услышит, спешит «прибрать к рукам», – сказала Е. О. – Прав. Надо брать. Все новое, что есть, – надо брать». И окончательно доспорит этот спор в очерке «Десять лет спустя»: «Заимствовать – не стыдно. Стыдно – отставать».

    Подводит итог: «Словом, оба коренных опасения меня не смущают. О Федорове можно и нужно писать…»*

    И опять не торопится. Опять отправляет письма в Архангельск, подробно выспрашивает Федорова о его коллегах и помощниках, об операциях, в том числе и неудачных, о новых идеях, о нем самом, хотя, казалось бы, за эти годы узнал о докторе все – и хорошее, и плохое; советует не торопиться и быть более дипломатичным… Удивительная вещь: разница в возрасте между ними составляла всего пять лет – сущий пустяк в зрелые годы. Тем не менее Аграновский относился к Федорову как к младшему брату. И тот безоговорочно принял этот стиль.

    «Вы правы, и я прекрасно понимаю, – писал Святослав Николаевич, – что излишний риск опасен. Но совсем не рисковать – значит стоять на месте… Конечно, очертя голову я не собираюсь резать…»; «Прошу совета, Анатолий Абрамович: стоит ли писать… по поводу примечаний «Вестника офтальмологии»; «Не нашел Ваших указаний в связи с моим походом в Минздрав…»; «Сегодня получил приглашение на заседание президиума правления Всероссийского общества офтальмологов с отчетом по диссертации… Было бы очень хорошо, если бы Вы смогли быть на президиуме – как ангел-хранитель…» Аграновский идет, присутствует, защищает. И ждет новых писем, новой информации от Федорова…

    27.III.64 г.

    «…10 дней тому назад сделали 3 операции больным с тяжелыми, почти безнадежными отслойками сетчатки… Сейчас объясню Вам, что это за операции…»

    7.IV.64 г.

    «Есть хорошие новости. Во-первых, больной живет с новым хрусталиком уже 15 дней и сегодня превысил свою «проектную мощность». До операции видел 2 проц., сегодня же он показал зрение, равное 0,7… В четверг впервые будем оперировать катаракту и одновременно вводить в глаз искусственный хрусталик. Раньше мы всегда делали операцию в два этапа… Получили от Лебедева Н. В. из Петергофа замечательный по точности инструмент. Работа по 17 классу чистоты!.. В Архангельске уже весна…»

    *Из записной книжки.

    27.VIII.64 г.

    «Одолевают письма. Принесли их мне по приезде штук 500, а сейчас ежедневно приходит 30–40… Подскажите, дорогой Анатолий Абрамович, что делать. Письма-то от живых людей. Есть даже телеграммы. Ведь ждут люди, надеются. А отвечать сейчас не смогу, даже по той причине, что еще не 2 сентября (день зарплаты – Е. А.). Ведь писем уже около 1500 накопилось…»

    13.XII.64 г.

    «Время летит бешено. Так и жизнь пролетит. «Машина времени необходима». Жму руку. Федоров».

    Так день за днем, месяц за месяцем, год за годом отпадали трудные вопросы. Встреча с Федоровым на юге, где оба отдыхали в июле шестьдесят четвертого, поставила последнюю точку.

    – Неужели я добьюсь возможности работать к тому возрасту, когда работать в полную силу уже не смогу? – горько скажет ему Святослав Николаевич. – Неужели идеи свои смогу воплотить тогда, когда они устареют, а новых не будет у меня?

    «Что удивительно? Новатор не наступает, как должно бы быть. Он обороняется… Макаренко всю жизнь оборонялся. Циолковский до старости отражал атаки… Создают новое, торят новые пути и – отражают атаки. Наседают другие – почему?» – поддержит его Аграновский и заключит на последней странице своей записной книжки:

    «Федоров нравится мне, и даже своим «отрицательным» нравится… Надо писать».

    Начиналось самое трудное.

    Первоначально Анатолий Абрамович собирался делать две статьи. Первую – под заголовком «Где начинается провинция». Вторую – «Открытие доктора Федорова». Составил подробнейшие планы-конспекты. Потом сказал жене: «О Федорове нельзя размышлять на бумаге долго: он сам такой мускулистый, что писать о нем надо энергично, не размазывая».

    От чего отказался? От фактов чрезвычайно выигрышных, ярких и интересных, но, как я сейчас понимаю, во-первых, уязвимых в той борьбе, которую Аграновский вел (он никогда не писал «мы», только «я» – брал ответственность на себя), и, главное, в тех сражениях, которые неизбежно должны были последовать – и последовали – после публикации очерка: тут не могло быть не только ни одной малодоказательной фразы – это-то понятно, но и деталей, имеющих эмоциональное, но не строго документальное подтверждение; во-вторых, отказался от фактов, способных именно своей яркостью затмить идею, растворить ее в потоке подробностей.

    Например, нигде в очерке вы не найдете личностных характеристик противников Федорова, да и оппонент-то называется по фамилии только один – главный «монополист». Хотя аргументов, которые могли бы, скажем так, испортить настроение (некоторые я привела выше), у журналиста было предостаточно. Но суть не в личностях и не в настроениях – и Анатолий Абрамович безжалостно все это вычеркивает.

    Аграновский никогда не бряцал оружием, не казался более грозным, чем он есть, не занимался крикливой, но часто бесплодной демагогией. Когда он сердит – он был мягко ироничен. Когда возмущен – фразы становились короче, рубленнее. Когда терпение кончалось – был убийственно вежлив и конкретен. «Помилуйте, мы вас не рекламируем, – писал он в «Отписке», – мы указываем ваши недостатки. Это все-таки разные вещи».

    Не включил Аграновский в статью и свои сомнения, хотя в первоначальном плане они были. Не включил не потому, что опасался, что не сумеет снять трудные вопросы, – как мы видели, сумел, – но потому, что эта «кухня» уводила дискуссию в сторону от проблемы. Противники Федорова могли, не дочитав до конца, ухватиться за какую-то отдельную фразу (скажем: «Видите, и журналист пишет, что Федоров – карьерист»), и спор приобрел бы привкус коммунальной свары. Ведь бесполезно людям, которые не хотят слушать, – а это как раз журналист доказывает в очерке – объяснять, что? на самом деле говорит автор.

    Нет, в газетной публикации лишь одно из совершенно замечательных писем Федорова*, очень «играющих» на образ героя. Нет в первом очерке и рассказа о том, как и какие операции делал Федоров, о его новых идеях – судя по плану, Аграновский собирался об этом писать. Практически ничего не узнаем мы и о биографии Святослава Николаевича.

    Представляю себе, как иной из нас расписал бы – а то и построил бы на этом весь очерк – хотя бы тот факт, что у Федорова одна нога отнята ниже колена, а он тем не менее и плавал – первые места на Всесоюзных соревнованиях медиков занимал, и акробатикой увлекался, и на лыжах по вызовам бегал. У Аграновского об этом два коротких абзаца в конце статьи. Почему так? Думаю, потому, что иначе очерк бы стал излишне портретным и не соответствовал бы, видимо, считал Анатолий Абрамович, главной своей идее – открытие людей и для людей. И еще потому, что журналист стремился сделать материал максимально плотным, насыщенным. (Понятно, что давалось это огромным трудом: «Простите расхлябанность письма, – оправдывался он как-то перед своим адресатом, – у меня нет времени написать более сжато и четко»**.) Впрочем, ни в одном своем очерке «отдыха голове» Аграновский читателю не давал – напротив, каждым абзацем, буквально каждой строкой заставлял мысль работать.

    Затем и писал.

    Короче, здесь Аграновский преподал урок, как ради главного, ради той большой цели, которую ставит перед собой журналист-газетчик (именно газетчик, потому что задачи журнальной или книжной публикации, понятно, другие), приходится отказываться от красивых, может быть, важных, но в данном случае – «малоработающих» фактов.

    29 апреля 1965 года в очередном номере «Известий» читатели увидели очерк «Открытие доктора Федорова». Рисунок к нему – портрет офтальмолога – принадлежал руке автора статьи. Резонанс был невероятный. Аграновскому писала вся страна. Министерство здравоохранения приняло решение организовать в Архангельске современную экспериментальную лабораторию, «приняло к сведению критику в отношении некоторой тенденции к монополизму в данной области науки», обязало журнал «Вестник офтальмологии» напечатать статьи доцента С. Федорова*.

    Это была победа.

    Спустя десять лет мы прочитаем в новом очерке**публициста: «У нас теперь другая психология, другой подход, – сказала мне Егорова (сотрудница С. Н. Федорова. – Е. А.). – В глазной хирургии нет сейчас монополии одного направления или одного лица, а есть соревнование школ, что для науки благо… Что еще? За десять лет Святослав Николаевич Федоров сделал вместе с сотрудниками тысячу семьсот таких операций. Стал профессором, стал доктором наук, приглашен был заведовать кафедрой в Москву, возглавил клинику, основал Лабораторию экспериментальной и клинической хирургии глаза Минздрава РСФСР».

    А тогда, в апреле шестьдесят пятого, Федоров прислал Анатолию Абрамовичу письмо: «Вы бросили мощную бомбу. Спасибо за выручку!» Аграновский его охладил: «Борьба только начинается…»

    *Малая их часть вошла в книжный вариант очерка: А. Аграновский.Столкновение. – М.: Политиздат, 1966.

    **Из письма В. В. Татаринцеву

    * * *

    «В жизни газетного писателя, – признавался Анатолий

    Абрамович Аграновский еще в «Письмах из Главка», – бывает так, что он и рад бы оставить тему, а она держит, не отпускает.

    Вроде бы ты все сказал, что умел, а жизнь возвращает к тому же».

    «Рад бы оставить тему…» – возможно, в чьих-то иных устах эти слова звучали бы как кокетство. Ну, рад бы, так оставляй. Большинство из нас так и делает. И тем сохраняет себя. Аграновский не мог. Не «не хотел» – именно не мог.

    Свойства характера, состояние души, склад ума – не позволяли ему забыть то, о чем писал много лет назад, за что боролся тогда и что, по разным причинам, так и осталось нерешенным.

    Это очень трудно. Это не дает отдохнуть. Это мешает жить. И – укорачивает жизнь.

    Он, конечно, об этом не думал.

    *Из официального ответа Минздрава СССР редакции «Известий».

    ** Очерк «Десять лет спустя».

    Разве не интересно, – спрашивал Аграновский себя и читателей в очерке «Десять лет спустя», – …узнать, как развивались события дальше. Посмотреть, верно ли угадано будущее героев. Убедиться, что писано о них не зря. Или, напротив, зря. Такие эпилоги – как экзамен для автора».

    Улыбается Аграновский, хотя вроде бы и серьезен. Подтрунивает над собой – так, не явно, вскользь. Дескать, что скрывать, читатель, приятно рассказать о своей удаче. Приятно. Все мы – люди, все из одного «ребра» сделаны…

    А, собственно, почему и не порадоваться? Ведь если твой герой выдержал «испытание на прочность» – вот он, главный «отдаленный результат», так, значит, и ты тоже… Значит, ум твой был ясен, взгляд – точен, позиция – нравственна и верна.

    Все эти годы, отделяющие первый очерк от второго, Аграновский пристально следил за своим героем, не только знал досконально его работы в клинике, но и стремился глубже разобраться в «нутре» Федорова. Как будто снова и снова проверял. Уже – себя.

    Записывает в блокнот:

    «…Вечерний звонок Славы: «Мы ломим, гнутся шведы!» Нетерпение. Каждодневные победы – ему это нужно. Торопится, преувеличивает. Но хуже другая крайность – нытье. Насколько легче быть скептиком!»*

    Анализирует аргументы противников своего героя:

    «NN**действительно первым в стране сделал имплантацию хрусталика – за месяц до Федорова. Ни тот ни другой этого не изобрели. NN бросил это дело. А Федоров возился с мастерами в Чебоксарах, потом в Архангельске, бил в одну точку десять лет, нет, пятнадцать – пробивал лбом стенку».

    Вспоминает упреки Федорову в том, что тот «все гребет под себя», и приводит слова Святослава Николаевича:

    «Монополия нам не нужна. Мы хотим эти операции передать в широкую практику. Не всем врачам – это сегодня риск, – а крупным областным клиническим больницам. Мы же разгрузимся, снова сможем продвигаться вперед».

    *Эта и далее цитаты из записной книжки № 76 А. А. Аграновского.

    ** Здесь, как и в других записях, назван конкретный человек. Но поскольку Аграновский нигде в своих публикациях эту фамилию не приводил, то и я не считаю себя вправе поступать иначе.

    Укоряет себя:

    «…Надо возвращать себя к объективности… видеть обе стороны, не становиться «железно» на одну позицию. Федоров тоже не ангел, а у его недругов тоже есть какая-то правда».

    И снова убеждается в том, что герой ему нравится:

    «Федоровское «с позиции силы» (по отношению к начальству) мне при всех условиях симпатично…»

    Почему же – не радоваться?..

    Все так. Но только, думаю, не один интерес – да что там, уверена, совсем не он, заставил Аграновского вновь взяться за перо, вновь написать о докторе Федорове.

    «Десять лет спустя», а вслед за ним и «Два плана доброты» и «Отписка» (очерки публиковались с интервалом в несколько месяцев: 21.IV, 23.VI и 7.X 1975 года) – это еще один, новый срез – срезы – главной темы Аграновского.

    Если в «Открытии доктора Федорова» публицист говорил о безнравственности монополизма в науке, о трагедии, которой может обернуться узость и нищета мысли, и лишь мельком касался другого – что безнравственно в жертву собственным амбициям приносить страдания людей – лечить плохо, когда можно лечить хорошо, то в «Двух планах доброты» и в «Отписке» он еще и доказал, что безнравственность – она разорительна. Разорительна не только для ума – подобные последствия видны не всем и не сразу, – разорительна, невыгодна и с точки зрения банального кошелька. Государственного кошелька.

    «Сегодня за два дня принесли около 80 писем. Пишут уже возмущенные письма в ответ на наши отказы: «Что же это вы не можете помочь. Неужели у вас нет матери?» – подчеркивает Анатолий Абрамович в письме Федорова, пришедшем спустя месяц после первого очерка.

    «Безнравственно не обеспечить больных своего города, своей страны операцией, средством, которые утолят их боль», – прочитаем мы в очерке «Десять лет спустя». «Один ученый медик, придя просить денег на оснащение клиники, взялся доказывать эффективность таких затрат. И прямо в кабинете сделал на листке расчет: сколько людей будет дополнительно вылечено, да какие пенсии пришлось бы им платить, да сколько материальных ценностей выработают для государства.

    – Какой завод даст вам такой доход?

    Хозяин кабинета поморщился:

    – Ну зачем же так, уважаемый профессор? Для нас не это важно, а здоровье человека. Нельзя переводить все на чистоган, главное – задачи гуманизма.

    Денег, однако, не дал». Так начинается очерк «Два плана доброты».

    «Что же тут – неспособность понять? – задается Аграновский вопросом в «Отписке». И сам отвечает: – Мы лучшего мнения о тех, кто готовил этот ответ: все они прекрасно поняли. Тут горячее нежелание понять. …Тут уж одно из двух: либо люди не в силах защитить то, в чем убеждены, либо не имеют тех убеждений, которые высказывают открыто». Аграновский имел убеждения, умел их защищать и всегда высказывался открыто.

    Еще после публикации «Открытия доктора Федорова» некоторые, даже сторонники публициста, говорили ему: вопросы вы поднимаете верные, дело, за которое борется ваш Федоров, правое, да и герой сам неплох; нужен науке, нужен обществу. Но стоит ли говорить об этом со страниц многомиллионной газеты? Стоит ли читателя втягивать в специальную дискуссию? Стоит ли, наконец, ставить в неудобное положение и официальных лиц, и врачей, которые, да, нехорошо поступили с вашим подзащитным? Дескать, гласность – она, конечно, нужна, но – до определенного предела.

    Последнее Анатолий Абрамович отметал всегда. Ибо не считал читателя глупее себя и верил, что он сумеет, прочитав статью, сделать из публикации разумные выводы. Значит, с гласностью – ясно.

    А вот другое его волновало. Другое касалось журналистской этики – этики публикаций материалов по медицинской проблематике.

    Читатель не виноват в том, что кто-то не пропускает или не распространяет прогрессивный метод лечения. Он хочет быть здоров. И потому, узнав в газете о новой операции, заваливает журналистов и врачей страстными письмами: помогите! А ему вынуждены отвечать, что данный способ лечения проходит клиническую апробацию, что, как писал, например, Федоров, «нет мест, очередь на 10 лет заполнена, можем записать на 17–18 лет вперед».

    Журналистам, пишущим о науке, подобное хорошо знакомо, и стандартки этого рода они легко могут заготовить впрок. А вот «впрок» подумать, стоит ли писать хвалебную информацию об уникальной операции или о методе, который лишь разрабатывается, или о способе лечения, который еще не скоро будет доступен многим, – подумать об этом иные из нас либо не успевают (ведь газета: скорей, скорей!), либо не хотят, либо, что хуже, и не приходит в голову. Я подчеркиваю: говорю о «розовых» публикациях, ставящих не вопрос, почему и до каких пор это будет уникально, а, захлебываясь от восторга, рассказывающих, как одного или двух больных (а их десятки тысяч!) удалось спасти. По моему глубокому убеждению, сие – безнравственно. Опыт – и мой в том числе – показал, что такие заметки делу не помогают, а, наоборот, сильно вредят. Хирурги сначала получают нагоняй за то, что дали интервью, потом их замучивают комиссии, проверяющие, так ли все, как написано. Нередко оказывается, что не совсем так, что желаемое выдавалось за действительное, и метод – в лучшем случае – на время прикрывают, в худшем – запрещают вовсе. Журналист же, «заваривший кашу», как правило, об этом и не узнает: его «герои» бывают так напуганы последствиями, что предпочитают молчать. Понятно, что больным становится совсем худо…

    А вот Аграновский обо всем этом думал, и это его волновало, как всякого большого человека и писателя, для которого чужая боль – не чужая.

    «И снова я спрашиваю себя: надо ли писать о Федорове?

    Что смущает? Поток больных – первое. Не вызову ли новую волну неприязни к Федорову? Ну, что ж, свидетельствую, он просил не писать о нем. Прошу считать это место моей статьи официальной справкой и присовокупить данный абзац к «личному его делу» в Министерстве и ВАКе, которому в скором будущем предстоит утверждать докторскую Федорова… Но, с другой стороны, промолчишь, не напишешь – не простишь себе больше…»

    Это Анатолий Абрамович писал в своем плане-конспекте еще до публикации первого очерка о докторе Федорове.

    А это – после: в письме одному из своих сторонников, который считал, что рассказывать в газете о новом в медицине не надо. Письмо я позволю себе привести почти полностью, ибо думаю, что оно одно может заменить многие лекции по профессиональной этике, читаемые на факультетах журналистики различных университетов страны.

    «Глубокоуважаемый товарищ Штеров! Со вниманием и благодарностью прочел Ваше письмо – доброжелательное, откровенное, вдумчивое… Что ж, во многом Вы правы. И доктор Федоров действительно завален письмами, которые мешают ему работать, и меня атакуют в редакции слепые, верящие в «чудо», и это тоже работе не помогает. Но буду столь же откровенен, я в какой-то мере предвидел это. Предвидел и все же решил о Федорове писать.

    Вы правы, когда пишете об особом положении медицины. Я тоже немало думал об этом. Видел не раз, как рушились газетные «сенсации», как забывались «открытия», скажем, в области онкологии, и т. д. и т. п. По этой самой причине я ни разу еще не писал о медицине. И о Федорове пять лет не решался писать, хотя «материал» был выигрышный, и взвешивал эту работу со всех сторон, советовался с очень многими врачами, собирал мнения больных (я получил от тех, кого оперировал Федоров, около тридцати писем) и все-таки снова и снова откладывал очерк. Пока не убедился, что дело это не дутое, что отдаленные результаты хороши, что процент неудач не так уж страшен.

    Вполне согласен с Вами в том отношении, что врачи должны узнавать о новых открытиях не из массовых газет, а из специальных журналов, – это-то уж, во всяком случае, верно. Но что поделать, если об имплантации хрусталика можно сейчас читать на английском, польском, французском, испанском, на хинди, на японском, но только не на русском? (Не печатает этих статей «Вестник офтальмологии». Вот и недавно отвергнуты две статьи Федорова…) Почему они отвергнуты? Я не специалист, мне судить трудно. Знаю только, что монополизм ни одной науке пользы пока не принес.

    Что же мне, журналисту, было делать? Умыть руки, отойти в сторону, не вмешиваться? Об экспериментах – нельзя писать. Так считаете Вы. Писать о внедренном, о том, что применяется во всех больницах, – не интересно и не нужно. Так считаю я. Вам ведь хорошо известны темпы внедрения медицинских новшеств, писать о «доступном всем» – значит годах в десяти плестись от переднего края. И выходит, что о «тонкой штуке» медицине журналистам вообще не следует писать.

    Думаю все же, что это было бы ошибкой. Печати нашей, напротив, больше надо выступать со статьями о медицине, чаще писать о медицинской промышленности, которая плохая у нас, активнее помогать медицинской науке, которая, увы, так еще консервативна. И писать надо именно для того, чтобы уменьшился разрыв между открытием и массовым его применением, между исследованием и внедрением…

    Разумеется, газеты должны выступать аргументированно, грамотно, не выдавая желаемое за сущее, не «раздувая сенсаций» на пустом месте, – все это так. Но, как я понял, у Вас таких претензий к моему очерку нет.*

    Самый тонкий вопрос – «психология страждущего». Вы напрасно полагаете, что об этом я не думал. Думал, и немало. Конечно, больной всегда надеется на чудо. Это я знаю хорошо, испытал на себе… Но разве лучше сказать больному: «Успокойся. Ничего тебе не поможет. Оставь все надежды». Не знаю, что лучше. Во всяком случае, и тут однозначного ответа не дашь.

    Врачам от этого хлопотно, и журналистам хлопотно, и министерству хлопотно, – что поделаешь, может быть, будет в конечном итоге польза. Так мне кажется.

    Еще раз благодарю за письмо.

    Я писал, по-видимому, излишне длинно и путано, но именно потому, что письмо Ваше задело меня, заставило о многом заново подумать.

    Уважающий Вас, Анатолий Аграновский».

    Вот в чем все дело: Аграновский, обращаясь к медицинскому материалу, писал о проблемах этой, столь непростой сферы нашей жизни, а не о том, как это интересно. Он не щекотал читателя – помогал ему. Хотя я и не совсем согласна с рассуждениями Анатолия Абрамовича о «психологии страждущего». Мне кажется, что в любом случае нельзя человеку протягивать прутик, зная, что ухватиться за него он все равно не сможет.

    Мне могут возразить: все это, конечно, замечательно, но вы говорите, что Аграновский о своих убеждениях высказывался открыто, план-конспект и письмо – это же за газетной полосой.

    Согласна, за. Но высказывался он и в газете.

    *Подчеркнуто мною. – Е. А

    «Работая в медицине пациентом – должность хотя и важная, но все-таки не главная, – я бы не взял на себя смелости выносить окончательные суждения». «Девиз «не вреди», которому исстари следуют медики, – он и журналистам полезен. Но только невмешательство приносит нередко еще больший вред»* – это Анатолий Абрамович писал и для нас, журналистов.

    А так отвечал своим – и официальным, и частным оппонентам:

    «Разница в уровнях создает подпор: больные из сотен городов едут в Москву. Нормально ли это? Правильно ли? Знаю, что и после моей публикации прибавится количество писем в министерство и будет определенное раздражение против автора, по милости которого надо теперь отвечать больным, что-де пусть они ждут, что есть очередь, да ведь она – живая, живые люди вынуждены ждать, и не туфель на платформах – зрения! Так что же, не писать, облегчить жизнь отвечающих?»

    Этот вопрос он поставил в очерке «Десять лет спустя». В «Отписке» – своей последней статье, написанной на медицинском материале, он уже не задает вопросов «отвечающим» – показывает, как они пытаются облегчить себе жизнь, и требует ответа по существу. Ответ был.

    Но прежде хочу оговориться: и «Два плана доброты», и «Отписка» – не первое обращение публициста к проблеме экономики медицины. Она волновала его и раньше. Еще в шестьдесят восьмом году был у него очерк о странном старике враче, вышедшем на пенсию, который считал, что «одного человека спасти – тоже много значит» и что «медицина требует помощи», а потому взялся снабжать различные больницы и клиники тем, чем должно было их обеспечивать Министерство медицинской промышленности. Очерк назывался «Курбака и другие». Этот очерк – связующее звено между «Открытием доктора Федорова» и статьями Аграновского по этой проблеме семидесятых годов. С одной стороны, Курбака – из ряда тех энтузиастов, которых открыл для себя доктор Федоров, с другой – журналист здесь впервые утверждает: «Надо покончить с заблуждением, что миллиардные расходы на медицину есть безвозвратное вложение средств». Пока только утверждает.

    *Из очерка «Десять лет спустя».

    В «Двух планах доброты» он, на примере так называемого «мобильного стационара», созданного академиком Н. А. Лопаткиным в урологической клинике 1-й Градской больницы, и опыте все того же профессора С. Н. Федорова, уже доказал всю абсурдность и порочность подобного взгляда на медицину.

    Доказал и другое: при соответствующей постановке дела можно, а главное, должно лечить эффективно не только с точки зрения здоровья, но и с точки зрения экономики.

    «Стало быть, гуманность, доброта, сострадание – это все осталось в силе. Но при новой организации дела они излечивали уже на тридцать процентов больше людей, то есть добивались ста тридцати процентов гуманности»*. Экономя, подчеркивает Аграновский, не на больном, а для больного.

    Доказал и третье: серьезный ущерб государству – и моральный, и материальный – наносят те чиновники, которые за цифрами – в данном случае «койко-местами» и «койко-днями» – не научились видеть живых людей; и, наоборот, прибыль стране – опять же и моральную, и материальную – приносят эти живые люди – энтузиасты (и одиночки, как Курбака, и окруженные уже единомышленниками, как Лопаткин и Федоров), которым надо не только не мешать, а хорошо бы еще и помочь. И морально, и материально.

    Удивительная вещь! Курбака и иже с ним, по словам журналиста, если и не полностью, то хотя бы частично подменяли собой Министерство медицинской промышленности. Аграновский – тоже не один – вместе с газетой и, конечно же, тоже не полностью – Министерство здравоохранения. Ибо после публикации очерка, а вслед за ним и «Отписки», «мобильный стационар» Н. А. Лопаткина, в свое время не выдержавший испытаний судьбы, был вновь открыт. Бригадный метод работы, опробованный Федоровым, не только признали нужным, но он получил распространение – его стали применять и другие клиники.

    Так публицист доказал и еще одно – если делать свое дело хорошо, со знанием вопроса, то от этого польза всем. И отдельному человеку, и стране.

    И это тоже победа Аграновского.

    *Из очерка «Десять лет спустя».

    А он в записной книжке писал:

    «Два плана доброты» напечатаны. Неделю назад. Статьей я доволен. В отличие от первой («Десять лет спустя». – Е. А.) крепкая, дельная. Меньше в ней «очерка», больше исследований». «В редакции все довольны. (Эта запись сделана спустя четыре месяца – после публикации «Отписки». – Е. А.) Расценивают как победу. Я так не думаю…»

    Он понимал: борьба продолжается.

    * * *

    Анатолий Абрамович Аграновский свой очерк «Десять лет спустя» закончил так:

    «Сделано за минувший срок, мы убедились, многое. И тем обиднее было бы возвращаться к этим проблемам в очерке под названием «Двадцать лет спустя».

    К этим проблемам он уже никогда не вернется.

    А очерк «Двадцать лет спустя» писать собирался: статья должна была появиться на газетной полосе в апреле 1985 года.

    В том самом апреле, когда исполнилась годовщина его смерти.

    Но остались записные книжки, остались разговоры с доктором Федоровым.

    О чем бы писал? Наверное, опять о том, что сделано многое. Что доктор Федоров – теперь член-корреспондент АМН СССР, что Лаборатория экспериментальной и клинической хирургии глаза переросла в Научно-исследовательский институт микрохирургии глаза Минздрава РСФСР. Что уже редко где просто удаляют мутный хрусталик и не вставляют искусственный. Что кератотомию – операцию по устранению близорукости – делают в 23 клиниках страны.

    Еще, наверное, писал бы и о том, что на курсах по микрохирургии глаза, за которые он ратовал, ежегодно проходят стажировку не десять-пятнадцать врачей, как предлагал Минздрав вначале и с чем публицист не согласился, а 150–200 врачей из всех уголков нашего Отечества и почти столько же – из других стран мира.

    Еще, быть может, порадовался бы тому, что выросло второе здание института и, значит, Федоров и его коллеги могут чуть ли не вдвое повысить «процент» гуманности, что внедрены новые операции по хирургическому лечению глаукомы, дальнозоркости, астигматизма, отслойки сетчатки; появился новый, более точный инструмент и новое оборудование. Уже работает долго вынашиваемая доктором Федоровым идея «Автоматической линии прозрения» – своего рода конвейер, позволяющий делать до 60 операций в день…

    Еще сказал бы, конечно, что у Федорова опять бесконечное количество новых идей, что он их скорее всего осуществит, но вот гиря – двухпудовик – хотя и стоит еще в его кабинете, да так, больше для чужих глаз, а стойку на одной руке доктор уже не выжимает. Постарел герой. Постарел… Так что же – со дня их первого знакомства прошло 25 лет.

    Но ведь Аграновский положительных очерков не писал, даже когда подумывал о таком. «И я могу теперь писать сугубо положительный очерк», – читали мы в статье «Десять лет спустя».

    А раз так, то, подозреваю, и в очерке «Двадцать лет спустя» он ставил бы проблемы и требовал бы их решения.

    Какие проблемы? На этот вопрос ответить еще труднее, и необходима еще более предположительная интонация.

    Вероятно, о том, что кератотомия до сих пор так и не утверждена, хотя приказ уже готов, но его не торопятся подписывать. Возможно, о том, что курсы по микрохирургии глаза – вещь хорошая и дельная, но надо бы, чтобы эта самая микрохирургия не просто принималась стажирующимися к сведению как полезная информация, но и осуществлялась бы на местах. А для этого там, на местах, нужен инструментарий и оборудование, а его часто не хватает. А не хватает потому, что стоит оно, конечно, денег и, кроме того, в медицине, как нигде, «действует треклятый «закон больших чисел». Добавить одну копейку на больного в масштабах страны – 6 миллионов рублей!»* И тут вновь, видимо, повторил бы, что «экономить – значит исчерпывать до дна»**, что прибыль для государства все равно будет бо? льшая. К примеру, операция по имплантации искусственного хрусталика в сравнении со старой методикой удаления катаракты дает экономический выигрыш в 300 миллионов рублей.

    *Из неопубликованного очерка «Больничный обед».

    ** Из очерка «Растрата образования».

    Скорее всего сказал бы и о том, что «надо, чтобы медики захотели всю свою силу отдать добру. Энтузиасты были и будут – тут проблемы нет. Но как всех направить на этот путь?.. Разговор, понятно, не только о материальных стимулах, но и о всей сумме моральных поощрений»*. И здесь бы, видимо, подчеркнул, что уравниловка в зарплате врачей – дело плохое, что врач, по сути, не отчитывается нигде за качество лечения, что в начале и в конце месяца получает одни и те же деньги и за плохую, неудачную операцию, и за хорошую. Что курс на интенсификацию, взятый по всей стране, должен быть принят и в медицине, а потому необходимо разработать формы поощрения тех врачей, которые не бегут нового, а идут за ним… Верно, написал бы и о…

    О многом бы написал.

    * * *

    Анатолий Абрамович Аграновский прожил счастливую журналистскую жизнь. Писал то, что волновало его и народ, для которого писал. Почти все публиковал и все имело и имеет, как всякая настоящая литература, долгую жизнь. Снискал широкую известность при жизни и славу, память после смерти. Есть ли вопросы, которые он ставил и которые так и решены? Что же, мы видим, есть. И тут ничего не поделаешь: Аграновский был из тех публицистов, которые не только знают недуги общества, но и предвидят их. Да такие, на лечение которых требуется целая жизнь.

    И все же он много успел. Пример тому – доктор Федоров – его большая человеческая и журналистская удача.

    Его победа.

    1986

    *Из очерка «Два плана доброты».


Страница источника: 92-125

Просмотров: 668