Онлайн доклады

Онлайн доклады

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

ОКТ: новые горизонты

Сателлитный симпозиум

ОКТ: новые горизонты

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Вебинар

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Вебинар компании «Rayner»

Вебинар компании «Rayner»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Вебинар

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Сателлитный симпозиум

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Вебинар

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

XIX Конгресс Российского глаукомного общества  «19+ Друзей Президента»

XIX Конгресс Российского глаукомного общества «19+ Друзей Президента»

Пироговский офтальмологический форум

Пироговский офтальмологический форум

Кератиты, язвы роговицы

Вебинар

Кератиты, язвы роговицы

Актуальные вопросы офтальмологии

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии

Всероссийский консилиум. Периоперационное ведение пациентов с глаукомой

Сателлитный симпозиум

Всероссийский консилиум. Периоперационное ведение пациентов с глаукомой

Трансплантация роговично-протезного комплекса у пациента с васкуляризированным бельмом роговицы

Трансплантация роговично-протезного комплекса у пациента с васкуляризированным бельмом роговицы

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Конференция

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Онлайн доклады

Онлайн доклады

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

ОКТ: новые горизонты

Сателлитный симпозиум

ОКТ: новые горизонты

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Вебинар

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Вебинар компании «Rayner»

Вебинар компании «Rayner»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Вебинар

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Сателлитный симпозиум

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Вебинар

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

XIX Конгресс Российского глаукомного общества  «19+ Друзей Президента»

XIX Конгресс Российского глаукомного общества «19+ Друзей Президента»

Все видео...

Диалог второй: Почему ему всегда больше всех надо?


    Это выражение «почему (или – «что») тебе больше всех надо?» вызывает у меня стойкий восторг. Оно замечательно тем, что, подозревая цель – больше надо чего? – денег, славы, почестей? – оно эту цель не конкретизирует, но уже заранее подозревает в ней и, следовательно, в человеке негатив, побуждения нечистые. Однако оставим филологические изыскания. Меня интересует другое: могло ли это выражение появиться в другом языке? И главное, широкое его распространение не свидетельствует ли о том, что бытовое сознание не только отвергает поступки нестандартные – это-то понятно, – но и поступки, филантропические в своей основе. Впрочем, боюсь, что чистая филантропия у нас вообще утеряна. Представить себе, что имярек решается на какие-то поступки не потому, что ему «больше всех надо», а потому, что ему-то не надо, но надо другим, – что-то тут из века девятнадцатого. Короче, вопрос «ему что – больше всех надо?» в отношении Федорова меня давно интересовал.

    Ну, действительно, почему он добивался института – понятно, почему филиалов – тоже объяснимо: генеральный директор – это уже не просто директор, размах, фонды, статус другой. Но вот зачем ему понадобился уже МНТК и миллион связанных с ним хлопот, причем хлопот именно на свою голову? Зачем он добивался включения в комплекс оптического завода (которому опять же нужны фонды, материалы, оборудование) – был бы он западным человеком – ясно: расширяет дело, завоевывает новые рынки сбыта, умножает прибыль, с которой уже его дети продолжат сделанное отцом, – но у нас-то зачем? Наконец, зачем занялся сельским хозяйством, зачем взял в аренду ферму в Протасове под Москвой, зачем повесил себе на шею десятки, если не сотни вопросов, решения которых не видно десятилетиями? Слава? Есть. Деньги? Не обижен. Герой Труда на пиджаке, депутатский значок на лацкане. Дача, квартира, машина, короче, по нашим меркам, у него все есть. И даже больше. И шестидесятилетний юбилей, два года назад отшумевший, – тоже…

    – Святослав Николаевич, свой ряд «зачем и почему» я начну все же с вопроса, может быть, странного: зачем вам перестройка?

    – Зачем? Это возможность хорошо работать. Это возможность свободно, хорошо, умно работать.

    – Слов «спокойно», «нормально» вы, однако, не сказали… Но ведь и в застойные годы вы тоже работали, и неплохо?

    – Тогда я, то есть институт, делал 120–130 операций в день, а теперь – 450, тогда очередь к нам была восемь лет, а теперь – два.

    – Я понимаю, что вопрос звучит для вас странно. Поясню. Не так давно был у меня разговор с одним милым человеком, директором. Он говорил: раньше, конечно, было миллион проблем, но были налажены связи, взаимоотношения, «руки», с вытекающими из них фондами, ставками, материалами, заказами, обменами «ты – мне, я – тебе» и так далее. Теперь эти связи, если не рухнули совсем, то рушатся, на налаживание новых нет ни сил, ни времени. Так вот, эти связи – в самом широком смысле слова – рушатся для очень многих людей. Скажем, из близкой мне сферы: сейчас из оборота выпало немало вполне приличных, а то и просто блестящих журналистов, ну хотя бы потому, что их темы оказались не нужны, а их диапазон мышления у? же диапазона тех, кто долгие годы молчал. Причем в эпоху застоя (господи, как же режет ухо: «эпоха застоя») они были весьма прогрессивны, сделали массу полезного, спасали судьбы, получали оплеухи и окрики. То же, уверена, и в других профессиях. Ибо сказано Пастернаком: «Замечательно перерождаются понятия. Когда к ужасам привыкают, они становятся основаниями хорошего тона»… Вы точно выразились: «перестройка – это возможность хорошо работать», – однако многие люди не могут хорошо работать в общечеловеческом понимании этих слов, потому что никогда не умели, потому что их не научили, потому что от них этого не требовалось… Довод: зато дети (или, вернее, внуки) будут жить по-человечески, довод, конечно, сильный, но… Короче, я боюсь, что на фоне общего перестроечного оптимизма, точнее, за этим фоном разыгрываются сейчас настоящие трагедии. Но это – крайность. Для многих же перестройка – это усложнение жизни. Тем более, что колбасы в магазинах не прибавилось, а мыло пропало. И в иных душах, особенно пятидесяти-, шестидесятилетних (за исключением того все-таки малого числа, кто всегда шел поперек), так вот, в душах немалого числа порядочных людей при всей искренности их гражданских чувств кошки скребут. «Перестройка – это, конечно, замечательно, но мне бы… Эх, мне бы и при застое можно было дожить…»

    – Я абсолютно не согласен. Вот недавно я был на окружном собрании, где баллотировался Коротич. Ты бы видела эти глаза! Горящие глаза тех, кто пришел голосовать за Коротича. Ты бы видела эти эмоции! Этот страх – а вдруг обманут?! (И обманули.) Эту надежду – а вдруг действительно удастся выбрать в Верховный Совет человека, который станет выражать их чаяния и их мысли. Там было много стариков и старух, которые при Сталине жили и, казалось, лежать должны в постели и вообще не высовываться. Но они пришли и готовы были сидеть до 12 часов ночи. Почему? Замаячил свет свободы. Это великая штука – свобода.

    – Я не хотела говорить о выборах, потому что когда наши диалоги будут опубликованы, тема выборов станет, следуя английскому выражению, старой новостью. Но, коли уж мы ее коснулись, удовлетворите мое любопытство: почему вы ушли с того окружного собрания? Вы, Коротич и Никулин, так?

    – Да, так. А ушел я потому, что мне было стыдно за людей, которые пришли на это собрание не выбирать, а выполнять задание, данное им мелкопоместным князьком – секретарем парткома. Я имею в виду так называемых выборщиков, чья задача была завалить Коротича. Вообще эти окружные собрания, с моей точки зрения, совершенно реакционны – реакционны по самому смыслу, в них заложенному. Опять, оказывается, народ настолько глуп и бездарен, что ему нужны какие-то представители – батраки от демократии, которые за него будут выбирать. И 26 марта люди доказали, сколь порочен этот подход.

    – Святослав Николаевич, вы депутат от КПСС. Скажите, вам… не было, ну, что ли, неловко оттого, что вас выбирают четыреста с чем-то человек – участников Пленума, а других кандидатов – тысячи, а то и миллионы?

    – Я думал, что при тайном голосовании меня завалят, а оказалось всего одиннадцать голосов против. Если же говорить о принципе, то я считаю, что принцип «один человек – один голос» более демократичен, и мы к этому придем.

    Но я не согласен, что выборы – старая новость. Какая же она старая? Я вот тут как-то сидел вечером дома и подумал: я народный депутат, а какие у меня права? Какие обязанности? Что нужно сделать, чтобы получить слово на сессии? Какие вопросы председательствующий обязан ставить на голосование? В какой форме делается депутатский запрос? И так далее. Короче, я, оказывается, в этих вопросах стерильно невежествен. Я и подумал: к черту Америка – я должен был ехать туда сейчас оперировать, – надо садиться за книжки и изучать, какие в мире существуют парламенты, каковы принципы их работы, что наиболее приемлемо для нас? Как без этого? Ведь, по сути, мы, депутаты, сейчас должны создавать аппарат управления страной, в противном случае мы мало чем будем отличаться от тех, кто единогласно «за» голосовал на сессиях в прошлые годы. Или, скажем, такой вопрос: где депутат будет получать информацию? Очевидно, что депутат, черпающий информацию из газет, только из газет, не может быть компетентным в вопросах управления страной. Значит, видимо, депутаты должны не только получать соответствующие информационные листки, но и иметь доступ к компьютеру, связанному с информационными центрами крупнейших ведомств. Иначе как я узнаю, что в данный момент происходит с бюджетом страны или как работает интересующая меня отрасль промышленности, или – да мало ли будет этих «или»? Еще, мне думается, надо создать клуб (клубы) депутатов, где они могли бы собираться и за чашкой чая обсуждать вопросы, вести дискуссии – понятно, что все на сессиях не обсудишь, рассматривать разные точки зрения, разбирать конфликтные ситуации. Вчера я позвонил в Президиум Верховного Совета и мне обещали, что будет выделена комната, где мы, депутаты, могли бы, например, встретиться с прессой. А вы говорите «старая новость»…

    – Ну что же, вернемся, если можно, к нашей теме – почему все-таки Федорову всегда больше всех надо? Я хочу вам задать один бестактный вопрос, можно? Помню, вы как-то рассказывали мне, что, оставшись без ноги, учились по учебнику плавать и даже потом выигрывали какие-то крупные соревнования…

    – Ну да, брал учебник, приходил на речку – поплаваю, поплаваю, вылезу, почитаю книгу и опять в речку. Очень хороший способ обучения.

    – Так вот, не есть ли все это – плавание по учебнику в том числе – стремление преодолеть физическую ущербность? Не выработала ли эта юношеская травма навсегда в вас потребность все время доказывать, что вы не хуже других, а даже лучше. Дескать, вы все с двумя ногами, а я с одной, но иду впереди?

    – Да нет, наверное. Особо ущемленного самолюбия у меня не было. Мне просто хотелось быть не хуже. Но никак не хотелось быть лучше. И сегодня я не хочу быть лучше.

    – А когда в Вешенской (для читателей скажу, что в эту станицу Федоров был распределен после окончания субординатуры, и совмещал там должность терапевта и окулиста) вы прооперировали всех старух в округе, вам хотелось, наверное, быть лучше хотя бы того врача, что был до вас?

    – Нет. Просто я хотел сделать какое-то интересное дело. Там никого не было, рядом же работал врач на полставки, кото-рый почти ничего не делал. А я так не могу. Я буквально заболеваю, если не чувствую в жизни динамики. Понимаете, мне не нужно доказывать людям, что я лучше. Я говорил и говорю, что это очень удобная метода, чтобы самому ничего не делать: «У Федорова получается? – так это же Федоров! А я просто Иванов, Сидоров, и у меня ни черта не выходит». Как удобно! У меня нет никаких суперталантов, кроме вот дикой настойчивости, трудоспособности, желания добиться своей цели, если эта цель принесет пользу людям, а вовсе не потому, что она полезна мне. Мне много уже лет и мне давно уже ничего не надо. Что мне нужно? Мне нужно, мне хочется, чтобы дело делалось на нормальном, то есть мировом уровне. Чтобы чувствовать себя нормальным человеком, профессионалом не только у себя в стране, но и в других странах. Ущемленное профессиональное самолюбие – это неприятно. Не говоря уж о том, что есть и национальная гордость. Это тоже двигатель, который меня толкает, мне действительно хочется работать не хуже, чем мои коллеги в мире.

    – Хорошо, это я понимаю. А зачем вам нужна ферма?

    – Ферма… Я уже говорил: мне просто обидно, что такая простая технология, как сельское хозяйство, которую наши неграмотные деды и прадеды прекрасно освоили, да так, что страна продавала пшеницу и другие сельхозпродукты за рубеж, – так вот, эта технология сегодня пришла в совершеннейший упадок, и мы теперь вводим карточки на мясо и масло, – да разве это то масло, какое я ел в детстве? А повод к тому был случайный. Пришел ко мне крестьянин из Протасова (у меня дача рядом), такой Ваня Пузаткин, и сказал: «Доктор Федоров, мы получили роскошных датских коров, каждая тысячи четыре-пять долларов стоит, помогите нам взять их в аренду, чтобы мы могли сами за ними ухаживать. Иначе у нас в совхозе они рано или поздно доиться перестанут». Я подумал: а почему бы не попробовать нашу систему – систему, по которой живет МНТК – платить за труд те деньги, кои он стоит, – применить на селе? Ведь мои врачи и медсестры – самые обычные советские люди, однако ж начали работать с эффективностью в 7–8 раз большей, чем раньше. Только потому… потому что им начали платить за труд.

    Так вот, я решил, почему бы на этой ферме мне не ввести такую же аренду и тот же метод применить, и тем еще раз показать, что правильное распределение денег является основой социализма. Каждому по труду – этот принцип может делать чудеса. Но только при том условии, что никто не будет устанавливать никаких финансовых и прочих крыш: «два этажа» – можно, а «третий» – извините… Если мне это удастся, если я смогу это доказать, то это станет еще одним шажочком на пути необратимости процесса перестройки.

    – Каким образом?

    – Пока наш институт будет уникален, мне никто не поверит. Скажут: «Да, Федоров толковый мужик, собрал толковых людей, и то, что у них получается, – исключение, но ни в коем случае не правило». А мне хочется, чтобы наш народ наконец-то стал самостоятельным народом, чтобы идеи революции были овеществлены.

    – Вы действительно искренне считаете, что опыт медицинского, офтальмологического центра может быть перенесен в наше многострадальное сельское хозяйство?

    – Сто процентов. Мы «питаемся» от вылеченного больного: вылечили – получили, больше вылечили – больше получили. Здесь, на ферме, все будут «кормиться» от надоенного литра молока и выращенного килограмма мяса… Мне говорят: в деревне грязь, в деревне разучились работать. Я отвечаю: ничего подобного. Да, крестьяне привыкли к грязи, да, они действительно любят выпить, но как им не любить, если в деревне нет никаких развлечений? Естественно, что ничего другого не остается. Поехать куда-то, например, в город? Для этого деревенскому человеку нужны большие деньги – надо как минимум иметь машину, чтобы, например, поехать в Москву – в Большой или в цирк. Короче, я посчитал: если 50 процентов заработанных от реализации молока денег я отдам крестьянам, хватит ли мне средств, чтобы продержаться на поверхности, то есть купить корма, технику, бензин? Получилось, хватит.

    – Сколько вы должны платить за аренду?

    – Ежегодно – 590 тыс. рублей – по 5 тыс. за гектар, хотя совхоз «Менжинец», у которого мы арендовали ферму, за землю не платит. Точнее, из этих 590 тыс. он должен отдать государству 28 тыс. Неплохая прибыль – 562 тыс. – за то, что ровным счетом ничего не сделали? Спрашиваем: почему? Объясняют: «Мы отдаем вам землю, вы на ней получите доход 1,5 млн рублей, треть его – нам». Это где же видано, чтобы брали аренду за ожидаемую прибыль? Предполагается, что за это мне будут делать дороги, будут давать комбикорма. Но дороги я строю сам, сам связь провожу, медпункты устраиваю, комбикорм же советский плохой, поэтому, я думаю, мы купим свой комбикормовый завод. Кроме того, из наших валютных средств мы купим маленький сыроваренный завод – где-то на полтонны в день: один литр молока, переведенный в сыр, – это двадцать копеек прибыли. Кроме того, мы сделаем небольшой мясоотделочный цех – будем делать из сверхпланового мяса (государству мы должны сдавать 150 тонн) колбасу, а колбаса – это уже не два рэ восемьдесят копеек за килограмм – шесть-семь. Картофеля у нас много, поэтому мы быстренько соорудим небольшой цех, где будут работать пенсионеры, получающие жалкое подаяние в виде пенсии 40–50 рублей, – они этот картофель станут обжаривать в виде палочек или соленых чипсов – тоже как-никак не десять копеек за килограмм. Потом разведем хмель для производства пива. Займемся навозом: чтобы землю не разрушать всякими нитратами и сделать наше производство экологически абсолютно безопасным, мы будем готовить навоз специальным образом – в герметических чанах; через четыре-пять месяцев 50 процентов навоза превратится в чистый азот, в газ, который в ходе этого процесса будет образовываться, можно собирать и использовать для отопления домов и других помещений. Чистый азот – это богатство, во Франции, например, он стоит дороже, чем молоко. Поэтому французы любят покупать коров, от которых много навоза. Так мы вылечим землю, и она будет рожать нетоксичную пищу. Это для нас очень важно: мы перестанем отравлять своих больных пищей из нитратов, а то, я чувствую, мне скоро придется в институте открывать лабораторию по определению уровня нитратов в больничных обедах. Кроме того, мы решили там, в Протасове, создать туристический центр для иностранцев, которые живут в Москве и не знают, куда вечером деться. Построим теннисные корты, зимний бассейн, гольфкорт, ресторан, на реке поставим пароход-гостиницу и будем брать по 25–30 долларов за ночь. А на эту валюту купим самые современные сельскохозяйственные орудия, технологии переработки, удобные контейнеры, чтобы не терять на дорогах выращенное, и так далее. Красота! У нас там 35 квадратных километров прекрасной земли – да на такой земле не иметь денег может либо идиот, либо человек, которому не дают нормально трудиться. Нормально трудиться может только свободный человек, а не крепостной крестьянин, каковым крестьянина сделали, как только отобрали у него землю. Поэтому я везде и говорю: землю – крестьянам, фабрики – рабочим!

    – Потрясающе! Святослав Николаевич, а откуда все-таки вы возьмете деньги на аренду – из прибыли института?

    – Нет, мы их заработаем продажей молока и прочих продуктов. И еще 800 тыс. из заработанных мы вложим в этом году в строительство, а то, если ждать, пока нам дороги построят, мы все молоко на колдобинах расплескаем.

    – Институт какие-нибудь деньги вкладывает в Протасово?

    – Немного – 30–40 тыс. Эти деньги мы вложим в такие простые вещи, как хороший душ, который люди могли бы принять после работы, как комната отдыха, наладим нормальный подвоз продуктов, свяжем все деревни внутренним телефоном и проведем телефон московский. Сейчас вот в коровнике стереомагнитофон устанавливаем: чтобы и людям, и коровам было приятно.

    – А прибыль? Прибыль институт какую-нибудь получит от Протасова – вы же на аренде?

    – Два года мы не будем иметь никакой прибыли. Это нормально: в Америке, например, любое новое предприятие на три года освобождается от каких-либо налогов. С меня же совхоз за каждую запчасть дерет 120 процентов, а платит нам за молоко, мясо, картофель на 20 процентов меньше той суммы, за которую продает государству. Это же форменная спекуляция! Нам за тонну зерна – 340 рублей, сдают государству – за 440, за тонну молока нам – 360 рублей, продают – за 440 и так далее. Подумать только: мы за первый квартал надоили на 197 тонн молока больше, чем за тот же квартал в прошлом году, а прибыль – ноль! Это если нас так раздевают, то что же будет с рядовыми арендаторами?! Но дело в принципе, не в прибыли. Главное возбудить у людей интерес к работе. Как это можно сделать? Только достаточно высокой заработной платой, но обязательно адекватной затраченному труду.

    – А откуда вы знаете, сколько надо платить сельскому человеку?

    – Это очень просто. За литр молока государство платит 40 копеек. Значит, 20 копеек идет на заработную плату. Сейчас мы составили: доярка получает 7,4 копейки от литра; тот, кто кормит, – 5 копеек; тот, кто убирает за скотом, – 4 копейки; механик – 3,5 копейки. Принцип тот же, что в институте. Много прооперируешь – много заработаешь, много надоишь – много заработаешь. Это сразу создает совершенно другие отношения между людьми. Выгодно вовремя подвезти корма, выгодно вовремя убрать, чтобы корова не стояла в грязи, выгодно починить крышу, чтобы не дуло… Считать все умеют. Когда мы взяли ферму в аренду, то собрали людей и объяснили: если будете надаивать 4500 литров, как сейчас, ваша зарплата 450 рублей; 6 тысяч литров молока – 650 рублей и так далее.

    – Стоило эти цифры просто назвать людям – ни одной зарплаты еще не дали, – как за три недели удой вышел на полторы-две тонны больше, чем раньше. Сейчас доярки у нас надаивают почти в два раза больше, чем прежде, и получают 650–750 рублей. Соответственно этому получают и все остальные. Так мы научим людей сначала работать в коллективе, а затем построим семейные фермы – скажем, десять ферм, и весь этот огромный коровник раздадим фермерам, например, по 25–30 коров. Ну, еще и поле, порядка 60–70 гектаров, чтобы было, где приготовить корма. Такая семейная ферма может заработать в год до 50 тыс. рублей: 15 тыс. в течение 15 лет они будут выплачивать за ферму, 35 тыс. – останется на то, чтобы иметь нормальный автомобиль, ездить куда угодно. И еще развивать свое дело. Я же таким образом попробую доказать в какой-то мере и нашим сельхозначальникам, и некоторым политическим деятелям – доказать и показать на примере, что фермерский путь, личная заинтересованность крестьянина, владеющего и личными орудиями производства, и полем, – это тот путь, который позволит нашей стране быстрее стать на ноги. Много быстрее, чем при создании огромных комплексов, где человек превращается в наемника, батрака, которому работать хорошо просто невыгодно… Мне рассказали: первый секретарь райкома приехал, спрашивает протасовцев: «Почему вы стали работать?» «Потому, – отвечают, – что к нам стали относиться, как к людям».

    …Вот тут я должна остановиться и выключить магнитофон. Тут я должна познакомить читателей с одной цитатой. «Сегодня вопрос о лидерах чрезвычайно актуален. Все они по положению, как правило, интеллигенты, не физического труда работники. Недавно телевидение показало сюжет на тему новый лидер в роли преобразователя деревни.

    Известный всей стране ученый прибывает в село, скликает на морозную площадь мужиков и баб и произносит такую зажигательную речь о будущем рае, который он создаст у них, что, кажется, самые зачерствелые сердца-льдины вот-вот растают и потекут по щекам теплой водицей. А он, внимающий бобровой шапке народишко, безмолвствовал. Ни оваций, ни эмоций. Жаль, оператор не сообразил снять крупным планом лица слушателей, камера, как замороженная, застряла на ораторе, а сколь полезно было бы потом, дома, сидя в уютном кресле, не собственным красноречием упиться еще раз, а вглядеться в лица, постичь, что же там, за угрюмой их непроницаемостью, авось и припомнились бы тогда герои Григоровича и Гарина-Михайловского с их мечтами о переделке темной, забитой российской деревни. Ведь повторяем мы, братцы-коллеги, своих предшественников! Прожектерством от сострадания и барственной любви к униженным повторяем». Ну и дальше, естественно, сакраментальный вопрос: «Что такое есть народ и что такое есть мы?» И дальше: «Может, потому и безмолвствует народ, слушая истекающего любовью барина, что понимает: ах, родненький, твоими бы устами да мед пить!» И дальше: «Нет у меня веры в сладкоголосых балаболов, нет ее и у мужика». Пожалуй, хватит… Как нетрудно догадаться, «барин» – Федоров, собрание – в Протасове, а раскритикованная телепередача – «Сельский час» (ее вел Ю. Черниченко).

    Все – не новость. И деление на народ и интеллигенцию – не новость. И ругань в адрес интеллигенции – не новость. И даже позиция газеты, это напечатавшей, – «Советской России» – тоже не новость. Новость, во всяком случае для меня, то, что автор статьи (которого, оказывается, так же, как и меня, интересует, чего это Федорову неймется, – знак интереса только разный) – публицист Иван Васильев.

    Передачу я ту видела, и шапка Федорова (правда, не бобровая) мне тоже понравилась. А еще подумала я тогда – даже в блокнот записала: найдется человек, который попрекнет Федорова и этой шапкой, и шубой теплой – ему бы в телогрейке да опорках прийти, вот и чудненько было бы и понравилось бы всем! Господи, как же все это надоело! И этот уровень мысли. И это стремление натравить одних на других. И эта нетерпимость к любому, кто думает, выглядит, ведет себя не так, как мне, любимому, бы хотелось. В стране карточки, в стране стомиллиардный дефицит бюджета, в стране инфляция и мыла нет, а мы того, кто принимается за дело, – за шкирку да об стол, за шкирку да об стол! Сосед хорошо, лучше тебя живет? Так пойди узнай почему, наберись ума-разума. Нет, я его лучше облаю, да еще и хату его сожгу. Чтобы неповадно было. А напоследок еще и вопросик кину: тебе чего, больше всех надо?

    Я спросила тогда Федорова по телефону: задела ли его эта статья?

    – Нет, – ответил, – это даже хорошо, это надо: держит в тонусе. Просто я удивился: Иван Васильев – вроде рассудительный человек…

    – Святослав Николаевич, объясните мне, пожалуйста, почему вы, офтальмолог, знаете, что надо делать, а наш Минсельхоз и агропромы, судя по продовольственной ситуации в стране, не знают. Почему у вас, у офтальмолога, удои на ферме повышаются вдвое, а в большинстве наших колхозов-совхозов, где сидят специалисты по коровам и быкам, они неуклонно идут вниз?

    – Во-первых, потому, что большинство советских руководителей – это касается не только сельского хозяйства – не могут принимать те решения, которые принимаю я: они связаны тысячью инструкций. Например, платить этому можно только 250 рублей, а этому только 150 рублей. Шаг вправо, шаг влево… По сути дела, и начальники, и их подчиненные – батраки (или надсмотрщики), только у разных хозяев, занимающих разное положение. Как же они будут хорошо работать? Зачем? Какой стимул?

    А во-вторых, потому, что мы все еще находимся во власти тезиса, будто стоит только найти хороших начальников, как все у них будут хорошо работать. Это – глубокое заблуждение. Начальник может только тогда хорошо работать, когда все вокруг хорошо работают – заставить он не в силах…

    – Вы сами себе противоречите. Вы как раз тот начальник, который хорошо работал и всем показал, какможно работать.

    – Но я, начальник, уперся в порог. Почему я вдруг решил перейти на коллективный подряд? Почему я решил взять в аренду предприятие? Потому что, когда в 71-м году, через год после Злобина, мы перешли на простой бригадный подряд, то увидели: да, появилась прибыль, да, люди стали лучше работать, но поскольку зарплата не изменилась, то все достижения – за счет самолюбия и борьбы за первое место. В результате производительность труда выросла только в 2,7 раза. И с того времени вплоть до 84-го года не менялась. Мы делали 120–130 операций в день. Мы этим гордились. Но очередь не сокращалась – увеличивалась. А что дальше? Я понял, что необходимо менять принцип, то есть мне было ясно это и раньше, но бесполезно было куда-то стучаться: правительство тогда стояло на уравнительных позициях, хорошо работаешь, плохо работаешь, – все должны жить одинаково. А после апрельского пленума я обратился к Николаю Ивановичу Рыжкову, и нам разрешили применить коллективный подряд. Так заинтересованными в труде стали все, включая начальников. Это дало сразу подскок производительности труда приблизительно еще в два раза. Мы стали вылечивать вместо 21 тыс. – 31 тыс. больных, а затем вышли на уровень 42 тыс. А сегодня делаем 70 тыс. операций за год.

    Однако все время мне приходилось думать о том, чтобы люди не тратили зря деньги, чтобы не калечили аппаратуру, здание и так далее. Вот тогда, собственно, я понял, что, только сделав человека полностью хозяином, пайщиком, совладельцем данного учреждения, можно создать такую ситуацию, когда все вместе будут думать над конечным результатом, думать о прибыли. Я давно понял: один я ничего не могу. Как бы я ни орал, какой бы я ни был гениальный руководитель, я все равно заставить каждого, если он не хочет, работать с высокой интенсивностью не смогу. Заставить может только экономика – плата по труду.

    – Уж коли мы затронули начальников. Скажем, вы уйдете на пенсию, вы убеждены, что ваш комплекс будет так же хорошо функционировать?

    – Конечно.

    – У вас есть преемник? Вы его готовите?

    – Не я готовлю преемников. Готовит себе преемников система. Та система, которая у нас установилась. Через пять лет, самое большее, появятся лидеры, умеющие доказывать людям, что надо принимать именно такое, а не иное экономическое решение. Уже сейчас человек шесть могли бы спокойно меня заменить.

    – Я была в вашем институте не раз и не десять. Специально сидела в приемной и наблюдала: со всеми вопросами идут к вам.

    Подписать бумажку, что-то решить – идут, идут…

    – Дело в том, что кучу бумаг мы отправляем в другие организации, и без моей подписи там эти бумаги проходят хуже, чем с моей. То, что вы видели, – пример контакта новой системы со старой, командной. Мой же кабинет – что-то вроде переходного отсека. Так что, если бы не было у нас вовсе командной системы, никто бы с бумажками не ходил. Каждый заведующий имеет деньги, отпущенные на развитие его отдела, которые он спокойно бы истратил. Но у нас же везде нужно не просто покупать, а просить, чтобы дали право купить. Когда я прошу, тогда проходит легче, просят мои сотрудники – бумага будет лежать, и в конце концов на нее ответят «нет».

    – Знаете, кажется, у академика Моисея Маркова была такая красивая гипотеза. Это очень сложная физика, но в элементарно популярной форме смысл ее, как мне объяснили, в следующем. В каждой галактике существует масса цивилизаций. Но каждая представляет собой сугубо замкнутое пространство – что-то вроде шарика – и для внешнего наблюдателя имеет размер не более размера атома или, может быть, атомного ядра – не помню. Так вот, между собой они в принципе связаны некими туннелями-переходами, но сообщение это до крайности затруднено, если не сказать невозможно. Это я к тому, что ваш институт мне иной раз напоминает вот такой же маленький шарик, который ищет контактов с внешним миром, но, увы, разная система координат.

    – Положение изменится, когда наш сталинский казарменный социализм станет социализмом цивилизованных кооператоров и арендаторов. Я убежден, что наша перспектива – это всеобщая аренда средств производства. Сначала на сроки 20–30 лет, а потом и много больше – 100, например. Когда станет ясно, что данный коллектив или семья продуктивно работают, то обществу будет выгодно отдать орудия производства на достаточно большой срок. Люди будут работать не только на себя – на своих детей, и будут заинтересованы в том, чтобы дети получили орудия производства в лучшем виде, чем они. Мы, кстати, у себя в институте сейчас ввели право передачи арендного пая по наследству. Вот я уйду на пенсию и передам свой сертификат дочери, и коллектив обязан будет ее трудоустроить.

    – А если дочь доярка, что она будет делать?

    – Доярка? На ферме будет работать.

    – А токарь?

    – У нас есть заводы. У нас огромное количество специальностей в институте: два завода, восемь филиалов, ферма, конюшня – да у нас все что угодно.

    – А вы не боитесь, что… профессия врача затеряется среди других профессий?

    – Не боюсь. Я уверен, что многие люди, которые у нас работают, будут готовить своих детей именно к тому делу, которым они занимаются. И врач будет стремиться, чтобы его дочь стала врачом.

    – Ну а как к вам будут попадать люди извне?

    – Если будем расширяться, то будут новые люди, а если нет, то будет одно и то же товарищество, а потом дети членов этого товарищества. Разве это плохо: спаянная команда с общими знакомствами, связями, совместной работой? Это же замечательно!

    – Только бы не надоели друг другу. Да нет, наверное, это хорошо, просто очень уж непривычно… Однако, возвращаясь к разговору об аренде, что-то я не замечаю, чтобы сограждане мои опрометью бросились брать, например, землю в аренду. Да и ваши коллеги-директора не больно торопятся переводить свои институты и предприятия на аренду. Почему бы так?

    – Это как раз очень понятно. Многие руководители по сути – мелкие вассальные князья, да к тому же с психологией временщиков. Они имеют достаточно высокий жизненный уровень, зарплату, они привыкли к этому уровню, и их не тянет к другому. Скажем, директор завода имеет 500–700 рублей, министр 600 рублей. И директор полагает, что получать больше, чем министр опасно. Во-вторых, он не уверен в результатах и боится социальных конфликтов. Наконец, извечная боязнь нового. Думает: получать буду те же 700 рублей, а сколько возни, сколько проблем. А еще при арендном подряде народ сам выбирает директора – спустить сверху его нельзя. Многие руководители и этого опасаются. К тому же они зажаты инструкциями, отчетами, нормативами, тарифами, колоссальным количеством всяких ограничений. Подобное вырабатывает особую психологию. Потому никто на это дело и не идет, за исключением небольшого количества лидеров. А их не так много.

    – Вот я слушаю вас, Святослав Николаевич, понимаю, что, наверное, вы имеете право на такие жесткие оценки. Но притом не идет у меня из головы история одного молодого и блестящего директора. Он стал руководителем по нашим масштабам просто в юном возрасте – было ему лет тридцать. Умен, образован, независим… Предприятие ему досталось – хуже не бывает: в провале уже лет десять, директора менялись постоянно. Короче, он сутками не вылезал с завода, пересчитал все технологические карты, поменял где-то каких-то мастеров и начальников, дал план и пошел в гору. Ему прочили блестящую карьеру, говорили, что через пяток лет этот парень с его энергией, умом, предприимчивостью станет министром. Правда, говорили все больше журналисты, на его несчастье, о нем писали много, а ему не хватило опыта это «много» притормозить. В общем, как писал Аграновский в очерке «Открытие доктора Федорова»: «Беда, если про вас напишут в печати! Худо, если раскритикуют, это каждому ясно. Но вы покаетесь, и вас простят. А вот если похвалят вас, о, тут найдутся люди, которые никогда вам этого не простят». Однако травили его не коллеги-начальники – революций он не совершал, план давал, дома для рабочих строил. Травить его стали партийные местные власти. Ибо всем он был хорош, одним плох: забывал приехать в горком и посоветоваться, в какой цвет, например, крышу красить. Я утрирую, конечно. Независим был очень, приличий не знал. Ну и началось… На заводской партийной конференции, которую тщательно готовил райком партии, его не избирают в партком (потом один из участников «операции» признается ему, что результаты были подтасованы), в центральной газете появляется разоблачительная статья «карманного» журналиста, с предприятием приходится расстаться, его переводят на другой завод – уже не директором… Короче, вот уже четвертый год он герой игры под названием «пятый угол». Он, конечно, барахтается, пытается выплыть, все кругом понимают, что совершена несправедливость, но стоит ему чуть-чуть подняться на поверхность, как из того среднерусского городка раздается звонок, и… А ведь он, я повторю, революций не совершал…

    – Но он нарушил закон, о котором я говорил: систему нельзя пугать. Независимостью в том числе. А к тому же умен, образован! Это сегодня он не спрашивает, как «крышу красить», а завтра, позволь ему, акции своего предприятия выпустит… Система, конечно же, защищается: упреждающий удар – один из ее методов.

    – Тогда почему вам дали в свое время выплыть?

    – Во-первых, помог Аграновский – он не только напечатал прекрасную статью, но и был потом моим ангелом-хранителем. А во-вторых, кто я был? Провинциальный доктор. Хирург-офтальмолог – глаза какие-то там резал. Разве могли они ожидать, что отсюда им грозит такая опасность? Ругается с медицинскими генералами? Ну и пусть ругается. Нет, я для них тогда просто был не «фигура». Директор – это уже серьезно.

    – Однако и в Чебоксарах, и потом в Архангельске вас могли затолкать, не дать работать – и все.

    – Э, нет, это надо еще позволить себя затолкать. Меня «затолкать» всегда было трудно.

    – Святослав Николаевич, я ведь не спорю с вами. Я понимаю, что для того, чтобы что-нибудь изменилось, кто-то должен быть первым, кому-то судьба подставить грудь. Но меня, знаете, не оставляет одна мысль: вот мы, журналисты, пишем о гласности и демократии, призываем: «проявляйте инициативу», укоряем: «перестраховщики!», а люди верят нам, а их отправляют бегать по кругу: кто послабее – сами сходят с дистанции. Ладно, оставим это…

    Вы говорили, что система отчетов и инструкций, которая держит директоров в тисках, вырабатывает определенную психологию. Но ведь и у вас были те же инструкции и те же отчеты.

    – Может быть, все-таки несколько меньше. Когда мы попросили, чтобы с нас сняли эти оковы, нам это позволили.

    – Почему же другие не попросят?

    – И Председатель Совета Министров Николай Иванович Рыжков удивляется, почему не просят. А не просят потому, что не видят своей выгоды. Поэтому я недавно в «Ленинском знамени» специально сказал, что получил за декабрь заработную плату 1500 рублей, – сказал, чтобы лидеры поняли, что аренда – это выгодно не только всем, кто работает на предприятии, но и лидеру, что при коллективном подряде лидер всегда имеет самую высокую зарплату. Правда, она у меня ограничена четырьмя с половиной ставками санитарки.

    – Почему именно четырьмя с половиной?

    – Мы посмотрели литературу, и оказалось, что в Швеции премьер-министр Пальме в свое время ввел закон, согласно которому премьер не может иметь зарплату больше, чем четыре зарплаты квалифицированного рабочего. Но главное не это. Главное в таком распределении то, что оно стимулирует начальника максимально повысить зарплату тому, кто стоит внизу пирамиды, и не допускать несправедливых диспропорций. Санитарка у нас сейчас получает 300 рублей. Дежурная медсестра – 400–450, медсестра операционного блока – за 500 рублей. Можно жить, правда? Можно купить в кооперативном магазине колбасу, на рынке – парное мясо, можно даже купить себе какую-то хорошую вещь. Я так и говорю: люди должны получать такую зарплату, чтобы они могли хотя бы нормально питаться.

    – Как вы полагаете, насколько модель вашего МНТК применима к другим сферам медицины?

    – Она применима ко всему. Не подходит только тем заводам, где выпускается огромный ассортимент продукции и трудно учесть вклад каждого человека. А в медицине она, по-моему, применима везде.

    – Но вот что тогда меня удивляет. У нас немало прекрасных специалистов, высоких профессионалов, наделенных, как говорится, золотыми медицинскими погонами. Среди них есть, как я понимаю, и неплохие организаторы. В прессе то тут, то там появляются статьи, в которых корифеи с большей или меньшей откровенностью говорят о буквально трагическом положении дел в нашей медицине – как в практическом здравоохранении, так и в науке. Но почему же никто не пытается пойти по проторенному пути? Насколько я знаю Евгения Ивановича Чазова, он человек интеллигентный и не будет сердиться, если кто-то из руководителей клиники станет получать больше него, министра. Я отдаю себе отчет в том, что в каких-то областях медицины это, может быть, сделать сложнее (хотя, если я правильно понимаю, суть арендного подряда в том, что все сотрудники клиники или института становятся совладельцами этой клиники и этого института), потребует больших первоначальных вложений и так далее. Допускаю, что, скажем, в трансплантологии это и вовсе пока невозможно. Допускаю, что не всем ваши суперрадикальные изменения по плечу. Но хотя бы какие-то минимальные попытки. Кардиохирургия – сфера не самая легкая. Однако Амосов в Киеве ищет свои пути. Так вот, как вы полагаете, что мешает вашим коллегам начать зарабатывать деньги, получать валюту, покупать столь необходимое медицинское оборудование, лекарства, налаживать международные связи и так далее?

    – Во-первых, отсутствие идей мирового уровня: в целом ряде направлений мы плетемся в хвосте. И, наверное, желания нет. Они делают 100–200 операций в год, а пятистам или тысяче больных говорят, что у них нет мест, не хватает оборудования, проблема со скальпелями и шовным материалом. В общем, извините, но ничего поделать не можем, идите, ждите, умирайте… Ради вас на баррикады мы не пойдем. Меня же в бешенство приводит, когда я должен людям отказывать, потому что у меня нет какого-то там микроскопа. Как это так? Я могу помочь, но из-за того, что какие-то управления в министерстве работают плохо, или потому, что кто-то там, наверху, придумал для медицины остаточное финансирование, я, врач, должен нарушать главный принцип профессии – помоги. Значит, я должен стать министерством и еще не знаю чем в одном лице. Значит, должен. Врач при нашей системе не просто врач – так же, как поэт в России больше, чем поэт. Врач, я тебе уже говорил, еще и адвокат, который защищает интересы больного человека перед государством, перед молохом, который для того, чтобы потенциально убить кого-то, тратит колоссальные деньги, а чтобы спасти – мизер. Почему Плевако был хорошим адвокатом, а другие – хуже? Наверное, потому, что больше, чем другие, хотел помочь людям, которые приходили к нему за защитой. А не потому только, что хотел прославиться. Прославиться – это вторично. Главное – хочешь помочь или не хочешь.

    – Так просто?

    – Только так.

    …Ответ действительно очень прост и, думаю, абсолютно точен. Общее дурное состояние нашей медицины для многих ее замечательных представителей стало своего рода индульгенцией. Может быть, в каких-то других профессиях это простительно, простительно плыть по течению и не пытаться самому что-то изменить. Но медицина имеет дело с жизнью. И со смертью. У нас этих смертей больше, чем в других цивилизованных странах.

    Некоторое время назад я опубликовала репортаж из роддома, где появилась на свет моя замечательная девочка. Как нетрудно догадаться, репортаж этот не изобиловал радужными красками, номер роддома я не назвала, фамилий не указала, но его сотрудники без особого напряжения себя узнали. Гнев был велик. Спустя некоторое время я получила письмо от одной журналистки, которая писала мне, какой там замечательный главный врач, какой прекрасный коллектив, как они спасают рожениц и их детей и как мало средств у нас отпускается на роддома. Пафос письма: как вам не стыдно обижать хороших людей, они расстроились. Спустя некоторое время и программа «Время» показала сюжет из этого роддома, отметила, что вот есть тут, конечно, отдельные изъяны, а потом дала слово главному врачу. Главный врач говорил, как трудно работать, как мало отпускается средств, как тяжело и прочее другое. Я слушала и ждала, вот сейчас он скажет: но есть, конечно, в сложившемся положении и наша вина, и мы не все делаем, что надо бы. Ибо в своем репортаже я, в частности, задавалась вопросом: какие нужны особые вложения, чтобы починить унитаз и открыть душ? Не сказал. В этом все и дело. Федоров не только свою вину признает, но и чужую на себя берет. Не только рассуждает, как плохо, но и пытается это плохо исправить. И когда он говорит, что его цель – и оттого-то ему неймется – сделать максимальное количество людей счастливыми, вернув им зрение, он не лукавит. Ни на йоту не лукавит. Он врач. Такая у него профессия.

    И он делает.

    Федоров – человек добрый. И это главный ответ на вопрос, почему ему больше всех надо. Добрый. А потом уже деятельный, пробивной, настойчивый и так далее. По-человечески очень добрый. За аргументами отсылаю к очеркам «Открытие доктора Федорова», «Два плана доброты», «Отписка», «Десять лет спустя» Анатолия Абрамовича Аграновского.

    Есть и другие ответы, менее тривиальные. Например, такой: ему интересно. Интересно заниматься экономикой, интересно думать о том, как повысить удойность протасовских коров. Интересно сделать так, чтобы советские люди могли носить очки с советскими оправами. Интересно оперировать. Интересно быть народным депутатом. Интересно тягаться с бюрократией. Ему жить интересно. И хочется прожить как можно больше жизней.

    Наконец, есть еще одна версия. Ее автор – жена Федорова,

    Ирэн Ефимовна, его друг, собеседник и главный болельщик. Суть этой версии в том, что Федоров – эгоист. Все, что он делает, доставляет ему удовольствие. Ему доставляет удовольствие приносить людям радость. И чем больше он делает добра, тем больше он получает удовольствия. Жаль, что такой тип эгоизма редкость.

    Можно и еще найти ответы на вопрос, почему ему больше всех надо. Желающим охотно освобождаю площадку.


Страница источника: 139-158

OAI-PMH ID: oai:eyepress.ru:article23126
Просмотров: 1903




Johnson & Johnson
Alcon
Bausch + Lomb
Reper
NorthStar
ЭТП
Rayner
Senju
Гельтек
santen
Акрихин
Ziemer
Eyetec
МАМО
Tradomed
Nanoptika
R-optics
Фокус
sentiss
nidek