Онлайн доклады

Онлайн доклады

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

ОКТ: новые горизонты

Сателлитный симпозиум

ОКТ: новые горизонты

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Вебинар

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Вебинар компании «Rayner»

Вебинар компании «Rayner»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Вебинар

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Сателлитный симпозиум

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Вебинар

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

XIX Конгресс Российского глаукомного общества  «19+ Друзей Президента»

XIX Конгресс Российского глаукомного общества «19+ Друзей Президента»

Пироговский офтальмологический форум

Пироговский офтальмологический форум

Кератиты, язвы роговицы

Вебинар

Кератиты, язвы роговицы

Актуальные вопросы офтальмологии

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии

Всероссийский консилиум. Периоперационное ведение пациентов с глаукомой

Сателлитный симпозиум

Всероссийский консилиум. Периоперационное ведение пациентов с глаукомой

Трансплантация роговично-протезного комплекса у пациента с васкуляризированным бельмом роговицы

Трансплантация роговично-протезного комплекса у пациента с васкуляризированным бельмом роговицы

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Конференция

Новые технологии в офтальмологии. Посвящена 100-летию образования Татарской АССР

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Конференция

Особенности нарушения рефракции в детском возрасте Межрегиональная научно-практическая конференция

Онлайн доклады

Онлайн доклады

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

Сателлитные симпозиумы в рамках научной конференции «Невские горизонты - 2022»

ОКТ: новые горизонты

Сателлитный симпозиум

ОКТ: новые горизонты

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Вебинар

Превентивная интрасклеральная фланцевая фиксация ИОЛ при подвывихе хрусталика

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лечение глаукомы: инновационный вектор - 2022. III Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Вебинар компании «Rayner»

Вебинар компании «Rayner»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Цикл онлайн дискуссий компании «Акрихин» «О глаукоме и ВМД в прямом эфире»

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Вебинар

Алгоритм ведения пациентов с астенопией после кераторефракционных операций

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Сателлитный симпозиум

Cовременные технологии диагностики патологий заднего отдела глаза

Вебинары компании  «Акрихин»

Вебинары компании «Акрихин»

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Вебинар

Снижение концентрации «Бримонидина», как новое решение в терапии у пациентов с глаукомой

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Конференция

Лазерная интраокулярная и рефракционная хирургия Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

Вебинар

Актуальные вопросы офтальмологии: в фокусе – роговица

XIX Конгресс Российского глаукомного общества  «19+ Друзей Президента»

XIX Конгресс Российского глаукомного общества «19+ Друзей Президента»

Все видео...

Кролики и удавы


    Собственно говоря, Федоров решил делать свои искусственные хрусталики, оттолкнувшись «от противного». Прочел в журнале «Вестник офтальмологии» (№ 3 за 1956 г.) статью с критикой доктора Ридли из Англии, сделавшего и имплантировавшего такие хрусталики. И подумал: если не все пациенты ослепли – надо понять, почему же произошли неудачи, может, дело не только в «негодном методе»? Нашел еще 5 или 6 статей на ту же тему, пошел к заведующей кафедрой с предложением заняться этой темой, получил в ответ: «Ты что, Слава, сумасшедший?» – и не успокоился на этом, как сделали бы 99 из 100 ему подобных. Стал ходить по заводам, искать конструкторов, слесарей, химиков, которые бы подобрали идеальную по прозрачности пластмассу. Начал изобретать какие-то приспособления, формочки, прессы, опытным путем нашел оптимальное время и условия для изготовления крошечных линз… Вживлял их кроликам, купленным за собственные деньги на базаре. И наконец решился на те – теперь уже «исторические» – четыре операции.

    Потом был отчет зав. клиникой Федора Пуршева на бюро обкома партии о передовом опыте молодого врача, газетная заметка и все прочее. Но, кроме научной, была еще и предыстория «партийно-идеологическая».

    Коммуниста Святослава Федорова терпеть не могли в Чебоксарском обкоме партии за «скандальность» и тягу к правдоискательству. Когда один из тогдашних партбоссов придумал для выполнения плана по заготовкам подсолнечного масла обязать медперсонал на свои деньги закупить энное количество этого продукта, Федоров недолго думая позвонил и пожаловался в Москву. Последовавший за этим скандал его участь предрешил.

    В разгар исследований по вживлению искусственного пластмассового хрусталика подопытным кроликам (у них глаз ненамного меньше человеческого) Федорову было приказано ехать на проведение вакцинации в Якутию. Он отказался – мол, слишком высок риск обморожения… Буквально через неделю ему предписали ехать в Среднюю Азию. Когда через месяц, навидавшись тамошнего феодализма, он вернулся в Чебоксары, оказалось, что все подопытные кролики с имплантированными им искусственными хрусталиками просто подохли от голода (клетки с животными стояли в кочегарке на территории больницы). Он устроил страшную бучу, но толку от нее не было уже никакого.

    Вот все и пошло с этих несчастных кроликов.

    Врач Святослав Федоров, во-первых, с безвременной гибелью результатов своих исследований не смирился и, во-вторых, – отныне сам принялся играть по правилам, исключительно в среде удавов-кроликов принятым: не пересилишь, глядя глаза в глаза, – проглотят и переварят.

    Поездка Федорова в Москву, хождение по кабинетам Минздрава России, поиски сторонников, вмешательство «Известий», на первый взгляд, увенчались успехом. Сергеев, ученый секретарь Минздрава, завелся с пол-оборота, увидев привезенные Федоровым документы и фото: «Это же революция!». Работники Минздрава России, по счастью, не имели никакого отношения к главным оппонентам мятежника – научной номенклатуре. Главным офтальмологом СССР был тогда Виталий Архангельский, ученый лысенковского типа. К объекту своей профессиональной деятельности он относился с чрезвычайным пиететом и руководствовался в науке и в практике этаким офтальмологическим Ветхим заветом. Глаз нельзя зашивать! В глаз нельзя вставлять никаких инородных тел! – эти псалмы Федоров выслушивал одновременно с запретами собственных исследований. По этому поводу он всегда вспоминает давний анекдот-быль: к харьковскому хирургу-офтальмологу Гиршману, признанному светилу, пришел однажды пациент. Долго рассказывал, что у него с глазами. А когда врач потянулся посмотреть все самолично, пациент строго отстранил его: «Гиршман, ша! Это ж глаз!»

    К счастью, в Минздраве знали не только слово «ша». И Федорова решили не предавать научной анафеме. Приказ о своем восстановлении на работе «раскольник» сам печатал двумя пальцами на машинке министерской секретарши. Но, вернувшись в Чебоксары, Федоров окончательно понял: для провинции никакая Москва не указ. Здесь живут по своим законам.

    У каждого человека в жизни обязательно появляется собственный «злой гений». Для Федорова им стал Федор Пуршев, который в ту пору возглавлял чебоксарский филиал Института глазных болезней им. Гельмгольца. Это о нем рассказывалось в очерке Аграновского. Человек он и впрямь был «сложный», натянутые отношения с ним продлились еще не на одно десятилетие. Но «синдром агрессивной зависти» к Федорову, как это позже станут именовать в созданной им «МНТКовии», простирался гораздо глубже чьих-то личных амбиций. Федор Пуршев – при всей его нелюбви к «выскочке» – был всего лишь орудием в руках тех, кому новаторы и смутьяны на подведомственной территории нужны не были.

    Федоров с высоты нынешнего своего опыта ненависти к своему бывшему шефу и гонителю давно не испытывает (да и о мертвых либо хорошо, либо…). Пуршева тогда вызывали в Москву, увещевали, прорабатывали: как это так, опыты на людях! На обезьянах пробуйте! Ответственность за эксперименты молодого доктора, которого он и так не особо любил, Пуршев брать на себя не стал. Но риск и впрямь был немалым.

    – Я был нахал, идиот, пацан. Взять на операцию ребенка! Родители, правда, совершенно спокойно согласились на операцию. Я убрал хрусталик, поместил в переднюю камеру искусственный. Повезло, что реакции особой не было. Потом осмелел, сделал еще три таких же имплантации, – это Федоров сегодняшний о себе 33-летнем.

    Лена Петрова, первая пациентка, сейчас уже бабушка. Оба хрусталика у нее искусственные – и те самые «отдаленные результаты», за которые так громили Федорова, давно уже налицо в ее лице. И ее сына Святослава, тоже прооперированного по поводу катаракты. И не только их. Число подобных пациентов клиники Федорова сейчас перевалило за два миллиона. Осложнений – одно на 11200. Но и тогда, в далеком 60-м году у молодого врача кроме «нахальства» еще была твердая, точная рука, исключительный профессионализм. И те злосчастные кролики, и линзы, самолично изготовленные в полукустарных условиях, и дерзкая кандидатская диссертация, и работа в Вешенской и в Лысьве, и цепкое внимание к самым что ни на есть мелочам в работе – все это сводило риск к минимуму. Хотя и не уничтожало его полностью. Иначе не бывает при освоении любых «революционных» методов в любой области медицины. Но кроме офтальмологии Федоров уже покушался на святое.

    То, что «пацан из Чебоксар» добился реальных успехов, вряд ли вызвало бы столь широкий резонанс. Если бы Федоров сидел тихо и не пытался улучшить еще что-то, кроме одних лишь медицинских методик, если бы не привлекал к себе внимание и коллег, и прессы, и властей – все сошло бы спокойно. Но, на свою беду, этот молодой врач упорно пытался перелопатить не столько методы, сколько подходы, Систему. Система, естественно, заняла оборону.

    Федоров раздражал коллег-офтальмологов не только тем, что брался за рискованные операции, разрабатывал на свой страх и риск новые методики, не дожидаясь «отдаленных результатов», и к нему были вынуждены прислушиваться те, кто спокойно делал свои плановые 108 операций в год. Но он утверждал: врачи работают неэффективно, по старинке. Они даже не берутся за сложные случаи – потому что не умеют и не хотят этого делать. Никто по сути дела не заинтересован в том, чтобы врач осваивал смежные науки – химию, физику, инженерию, никому не выгодно (и самому врачу в первую очередь), чтобы хирург оперировал много, а пациентов лечили быстро и не держали в больницах по месяцам.

    Федоров, конечно, чебоксарскую эпопею забыть не сможет никогда – но по сути тот первый, казалось бы, проигранный бой с «провинциальным мышлением», с «застоем мысли», как писал об этом Аграновский, стал для него некоей отправной точкой для многих будущих побед.

    Снова предстоял переезд. Между клиникой во Владивостоке, где был директором некто Живодеров (позже он возглавил IV управление Минздрава РСФСР) и Архангельским мединститутом, где молодой и энергичный ректор Киров остро нуждался в притоке новых людей «с идеями», Федоров выбрал то, что севернее.

    В тот момент его мало что держало на месте. Работать не давали, жена уехала к маме в Ростов – дело уже шло к разрыву. Сел в свою только что купленную «Волгу» и махнул до Ярославля. А дальше дороги нет. Пришлось крепить машину на железнодорожную платформу и ехать прямо в ней. Главное, что запомнилось, – удивительное чувство свободы, когда он хлопнул дверцей этой «Волги». Как будто оборваны цепи – и можно все начинать с чистого листа.

    Вот и начал.

    В Архангельске Федоров опять двигал вперед теорию и практику, опять занимался «нехирургическими делами» – строительством, штамповкой линз, инженерными изысканиями. И операциями – в таком количестве, какого в солидных московских клиниках и представить себе нельзя было. Архангельск дал ему не только возможность работать и двигаться вперед семимильными шагами. Здесь Святослав Федоров впервые по-настоящему обрел самое ценное в своей работе, да и просто в жизни – сподвижников, друзей, которые не предадут даже в самые трудные моменты. Завоевание Москвы, штурм России, выход на международную арену – все это начиналось в клинике Архангельского мединститута. Профессор Захаров, профессор Альбина Ивашина (Колинко) и по сей день работают вместе с Федоровым и стали для него «алмазным фондом» тех людей, которым он может доверять на все сто, с которыми на любой штурм идти не страшно.

    В то время среди офтальмологов в основном господствовало мнение, что искусственный хрусталик – дело кощунственное, почти «бесовское». Лишь немногие верили в то, что успех все-таки возможен. И Святослав Федоров по сей день благодарен профессору-офтальмологу из Куйбышева Тихону Ивановичу Ерошевскому, который с самого начала в него поверил и всячески поддерживал. Ерошевский вообще стал для ершистого и нетерпеливого Федорова «ангелом-хранителем», добрым гением.

    Впрочем, интерес к Федорову проявлял не он один. Например, зав. кафедрой Архангельского мединститута, хирург и военный офтальмолог Николай Иванович Артемьев говорил тогда своим ученикам и сотрудникам: «Не упускайте Федорова из виду. Не относитесь к нему равнодушно, не игнорируйте… Следите за ним постоянно!»

    Появление Федорова на научных конференциях неизменно собирало толпу слушателей доклада и вызывало массу вопросов. К нему тянулись и те, кто от медицины был на первый взгляд далек – ученые, конструкторы, химики.

    Сама личность Федорова, конечно, играла не последнюю роль. Светилу было тогда неполных сорок лет. Яркий, экстравагантный и в одежде, и в высказываниях, и в научных разработках, он неизменно оказывался центром любой компании. К нему относились с почтением и неким трепетом, от него ждали неожиданностей, он притягивал к себе, как магнитом! Коротко стриженные под «ежик» волосы, отрывистая манера говорить, живой, «цепляющий» собеседника взгляд… Мужчины искали возможность знакомства, женщины откровенно млели…

    Профессор Александр Дмитриевич Семенов, и по сей день работающий в МНТК, прекрасно помнит, как однажды всей кафедрой в Астраханском мединституте рядились, кто же поедет встречать Федорова в аэропорту. Дело это было ответственное. Именно Семенова и выбрали – как самого молодого и энергичного. Диссертантка, на чью защиту Федоров был приглашен, красилась и трепетала. А самолет задержался, встречающий на минуту отвлекся – и упустил гостя. Прилетев, Федоров не стал ждать ни минуты – и мгновенно сам доехал до города, на машине знакомого директора завода, летевшего тем же самолетом. На кафедре Семенова чуть не убили за такой «прокол». Правда, Федоров по столь мелким поводам не раздражался, защита прошла прекрасно.

    Случай, конечно, в биографии Федорова малозначимый, но атмосферу, мгновенно вокруг него возникавшую в те годы – любопытство, трепет, почтение, желание «лично услышать», Семенов помнит хорошо. Кстати, сам он спустя недолгое время перешел к Федорову на работу – и стал одним из самых верных его соратников, создавая практически с нуля новое направление – лазерную микрохирургию глаза. И считает встречу со Святославом Николаевичем одной из главных своих жизненных удач.

    В Архангельске у Федорова был график достаточно плотный. Он с ходу организовал в мединституте кружок – человек 15 старшекурсников. В клинике Святослав Федоров и его врачи – пятеро молодых медиков и несколько студентов 6, 5 и даже 4 курса – имплантировали по 5–6 хрусталиков в неделю. Слух о том, что в Архангельске «возвращают зрение самым безнадежным», прошел быстро. Газетные статьи, письма… На очередь записали человек триста. Оперировали ежедневно, кроме среды, которая приказом Федорова была объявлена «банным днем». В клинике врачи, естественно, появлялись и в выходные – как, интересно, иначе выхаживать «своих» больных? А еще террасу перестраивали под производственное помещение, с главврачом клиники воевали («А то завкафедрой для него – нежеланный гость оказывался!»), буквально «на коленке» собирали уникальную аппаратуру, как Федоров позднее скажет, «бессовестным образом эксплуатируя» больных, родственников, аспирантов и студентов…

    Сейчас трудно в это поверить, но большинство добровольных помощников денег за свою работу не просили. У Федорова есть тому собственное объяснение: «Социализм давал людям пайку – и только. А сознание того, что они делали хорошее дело, приносило им гораздо большее удовольствие, придавало их работе смысл. Люди работали ради идеи гораздо охотнее, чем за основную зарплату», – так Федоров объясняет сей феномен. Но, конечно, дело было не только в идее. Энтузиазм – вещь, безусловно, заразительная. Но здесь он был подкреплен чем-то более существенным: за всеми проектами Федорова угадывались сотни, тысячи людей, которые нуждаются в помощи и могли ее получить – только проведи этот 150-й опыт, только создай идеально прозрачную линзу, только придумай, как ее в этом крохотном операционном поле надежно закрепить…

    Профессор Анатолий Горбань из Ленинграда (позже он станет одним из ближайших друзей и сподвижников Федорова, возглавит Ленинградский филиал МНТК) заинтересовался работами «доцента из Архангельска». И устроил ему в Ленинграде этакую «презентацию», как сейчас говорят. Взял 29 больных, прооперированных в Архангельской клинике и посадил всех в большом зале перед ленинградскими офтальмологами. Все наглядно: читай истории болезни, смотри тех, о ком в них написано, делай выводы сам…

    Это снова была борьба со всеобщим «Гиршман, ша!». Какие искусственные линзы? Какие швы? Глаз такой нежный, такой маленький, а в него запихивают кусок пластмассы… Хотя в то время уже ставили искусственные клапаны сердца, искусственные суставы. «Я ввожу внутрь глаза 6 миллиграмм инертной пластмассы, а хирург-ортопед – железяку весом в килограмм. Что организм скорее должен отторгнуть?» – парировал Федоров аргументы скептиков.

    В клинике Архангельского мединститута впервые в мире стали определять длину глаза при помощи рентгена – не вдаваясь в тонкости, можно сказать лишь, что это позволяло отказаться от традиционной, во всем мире принятой методики двухэтапной операции вживления хрусталика – сначала удалить мутный, потом измерить оптику глаза, потом подобрать линзу и месяца через три ее вставить, а пациент все это время ходит в толстенных очках, полуслепой. В Архангельске впервые начали применять лазеры при операциях… Они придумывали всевозможные новшества – например, крепили линзу на радужной оболочке, делая в ней микроскопические разрезы по 150–100 микрон, куда, как в пазы, заводили имплантат… Создали криоэкстрактор, которым «примораживали» удаляемый хрусталик. Пытались создать искусственную – не донорскую – роговицу глаза… Все, что «впервые» тогда делалось, и перечислить трудно. Сами операции были новостью не только для отечественных, но и для многих зарубежных офтальмологов. Федоров в 1966 году вырвался на конференцию по хрусталикам в Лондон, затем выцарапал разрешение съездить в Голландию, в клинику Бинкхорста… Все практические и теоретические крохи информации немедленно шли в дело.

    А условия для операций были приближены к фронтовым. К больнице в распутицу добирались по деревянным дорогам через болото. Жена к доценту Федорову приехала было – но быстро сбежала обратно в Ростов, не выдержав прелестей жизни в «профессорском» 4-квартирном деревянном доме. Федоров и его коллеги-врачи сами занимались ремонтами и перестройками, мешали раствор и кирпичи клали, проектировали и создавали новый инструментарий и аппаратуру. Сейчас трудно даже понять, как они умудрялись оперировать теми инструментами – грубыми, неудобными, громоздкими… Если учесть, что вся операция идет под микроскопом, точность разрезов и швов измеряется в микронах, а цена ошибки – загубленный глаз… Осложнения случались чаще, чем Федоров мог себе позволить – хотя и не в пример реже, чем у кого бы то ни было при таких сложных операциях. Нужен был новый прорыв, и без хорошей базы, без техники делать тут было нечего. «Вам надо в Москву. В Архангельске ваш метод просто заглохнет на корню», – сказали Федорову в Минздраве.

    Хождения по министерским кабинетам снова дали результат. Федорову удалось добиться перевода своей «команды» в Москву, в создаваемую специально под их разработки проблемную лабораторию.

    И вот начался то ли детектив, то ли вестерн, то ли просто представление в духе обычного советского «театра абсурда».

    Федоров и четверо его ближайших сподвижников уезжали из Архангельска… тайно, под чужими фамилиями! Из обкома партии поступила команда в аэропорт и на железную дорогу: Федорова, супругов Захаровых и обоих Колинко – не выпускать! Весь их багаж – арестовать! (Был «сигнал» в обком, что Федоров, мол, забирает с собой всю аппаратуру и оставляет институт ни с чем.) Аппаратуру врачи с собой не взяли. А билеты оформили на чужие фамилии – благо, паспортный контроль был тогда не такой, как в нынешние времена. Федоров на пару часов стал для всех Николаенко. На вокзале их караулили гонцы из института. А они улетели. Налегке. Без приборов. Снова в неизвестность.

    В Москве они появились в апреле. Клинику им предоставили только в августе – сказалось яростное сопротивление московского горздравотдела. Жили на квартирах знакомых. Ждали. Ожидание – вещь для Федорова ненавистная. Сколько порогов он тогда обил – страшно сказать.

    И вот клиническая база получена: 6 этаж больницы № 50. Офтальмологов возненавидела половина женского населения округи: прежде на этом месте было гинекологическое отделение, в котором весь район делал аборты. Чтобы помещение, передумав, не отняли, офтальмологи дружной бригадой срочно перекрасили стены в черный цвет – и сделали кабинет диагностики.

    Федоров продолжал позиционные бои в министерских кабинетах. В 1967 году его сделали заведующим курсом глазных болезней в III мединституте.

    Ректор института хватался за голову, когда подписывал счета на сотни тысяч рублей и выслушивал доклады о том, что, мол, 80% всех институтских денег потратил Федоров. Но деньги по-прежнему выделял.

    Опять бешеный напор, поход к помощнику Косыгина – научно-исследовательскую лабораторию преобразовали в проблемную лабораторию, подчиняющуюся непосредственно Минздраву. Поначалу в ней было 17 человек, через полтора года – уже 75.

    И тут Федоров устроил что-то типа забастовки. Дело в том, что в больнице на одном этаже находились две операционные: урологическая и офтальмологическая. И растворы, которые требовались хирургам, готовились в больничной аптеке. Содержание колибактерий в этих растворах оказалось больше, чем в моче! В результате – осложнения у больных, нагноения, «погиб глаз» у шведского художника… Полтора месяца клиника стояла. Что это значило при колоссальной очереди «к Федорову», понять можно. Хирург и секретарь райкома партии орали друг на друга так, что бледнели ленинские портреты на стенках.

    Но в итоге Федоров получил в свое распоряжение 81-ю больницу.

    О его новшествах писали уже раз сто, если не больше, но придется вкратце повторить: Федоров тогда пошел на революционный для системы здравоохранения шаг: сократил количество коек со 190 до 160. А интенсивность работы хирургов возросла при этом в 7 раз. Он ввел свой знаменитый «хирургический конвейер», когда в операции была задействована целая цепочка, в конце которой сидел, будто ОТК, высококлассный хирург и, если требовалось, исправлял ошибки коллег. В плановой системе, когда на каждого больного выделялась строго отмеренная сумма, а вся больничная статистика шла в «койко-днях», такое было немыслимо. Федоров плевать хотел на все директивы.

    Он имел смелость заявлять в открытую: в СССР практически отсутствует главная цель медицины – вылечить больного. Для того, чтобы лечить, нужна новая аппаратура, площади, множество других расходов – а их-то и не предусматривают. Больница может получить больше средств от государства, только если развернет больше коек, а не тогда, когда внедрит новый эффективный способ лечения, позволяющий количество коек сократить за счет качества лечения больных. Но ведь койка сама по себе не лечит!

    Как ни парадоксально, говорил Федоров, организаторы нашей медицины в большинстве своем не заинтересованы в развитии и применении новых методов лечения. За двадцать лет мы ни разу не получили ни одного «социального заказа», просьбы разработать новый метод лечения тяжелого заболевания ни от одного медицинского чиновника.

    Федоров считал корнем многих бед «участковый» принцип организации медицины, когда больной не имел возможности выбрать врача. «У нас все врачи хорошие!» – говорило гражданам государство. Граждане не верили, но выхода не находили. Так было удобнее для больниц: все койки в них постоянно были заняты больными из «подведомственного» им района. Качество лечения при этом не оценивалось. «Сегодня у нас лучше не оперироваться, сегодня у нас дежурит бригада троечников», – говорили особо доверенным больным в одной из московских больниц в начале 80-х. В ведомостях же на зарплату цифры были у всех врачей одинаковы.

    Федорова такое возмущало донельзя. Почему трудяга и бездельник получают поровну? Почему на того, кто ищет, дерзает, пробует что-то новое, постоянно сыплются шишки, а халтурщика даже уволить невозможно, профсоюз на страже его шкурных интересов? И, вообще, что важнее – отчетность как питательная среда для чиновников-управленцев или интересы больного человека?

    В нашей стране, заявлял Федоров, делается по 27 тыс. операций в день. Это фронт, это передовая – только врач спасает людей не от пуль или бомб, а от омертвления, нагноения, микробов… Почему же наши «воины» вооружены луком и стрелами, тогда как им необходимо новейшее оружие? Почему у нас в стране не налажен выпуск хирургического инструментария, и многие офтальмологи делают операцию иголочками, которые сами с помощью напильника выточили из обычной хирургической иглы, а потом, после операции, прячут в карман, чтоб, не дай Бог, не потерять? А при этом в больнице может простаивать какой-нибудь аппарат ценой в полмиллиона долларов только потому, что никому не выгодно тратить свое драгоценное время и осваивать новую технику, из наших же средств оплаченную?

    Почему, поднимался он до глобальных обобщений, медицина до сих пор является едва ли не единственной отраслью экономики, где можно безнаказанно применять устаревшие и малоэффективные методы лечения? Почему в медицине нет никакой экономики и никто не знает, например, сколько нужно затратить денег на лечение одного больного той или иной болезнью с помощью тех или иных методов? Почему бюджетные деньги «делят» между 1200 глазными клиниками, не заботясь о том, что-бы они были использованы с наибольшей эффективностью?

    Сами эти вопросы, заданные публично, производили эффект палки, сунутой в муравейник. Федоровские экономические пассажи, кроме того, подкреплялись его же собственной практикой.

    «Скандал иногда необходим, – утверждал Святослав Федоров в одном из своих интервью. – Скандал сразу обостряет точки зрения, привлекает общее внимание к проблеме. Маленький скандал решает маленький вопрос, большой скандал может решить большой вопрос… Частенько я стараюсь как бы раздразнить своих коллег. Я всегда говорю молодым людям: не бойтесь обострить ситуацию. Жесткая, конфликтная ситуация необходима для развития науки. Конечно, ваша идея должна быть обставлена четкими логическими доводами, только тогда вы сможете преодолеть барьер недоверия…»

    Вся его биография с тех времен и по сию пору – это бесконечные скачки с препятствиями, бег поверх барьеров. Его клиника стала «островком будущего» в отечественном «здраво-захоронении». Он сделал для офтальмологии нечто подобное тому, что Генри Форд сделал для автомобилестроения. Дело было не только в сходстве терминов – автомобильный конвейер, хирургический конвейер… Как и Форд в 20-е годы, Федоров ввел у себя в институте «потогонную систему», которая сама безжалостно отбраковывала бездельников и халтурщиков, он в любых гонках ставил на Его Величество Результат. Он работал жестко и без сантиментов, о нем было глупо писать слезливые статейки под заголовками типа «Добрые руки хирурга» – потому что через эти «добрые руки» федоровских медиков проходило по 800 больных в месяц, число осложнений на «хирургическом конвейере» снизилось с семи процентов до одного, и доброта сама по себе тут никого бы не спасла. Это был качественный прорыв вперед, от «участливой» и беспомощной медицины, от всесилия бумажек, от диктата парткомов, от того шлейфа идеологических благоглупостей, которыми в нашей стране обрастало все и вся.

    Профессиональные офтальмологи по-прежнему Федорову не доверяли. Его называли выскочкой, авантюристом и обвиняли в «саморекламе». Многие коллеги его демонстративно старались не замечать. О защите собственной докторской диссертации он (ожидавший громкого скандала, но получивший 39 голосов «за» и 4 «против») напишет в Ленинград Анатолию Горбаню: «Хвалили, как на похоронах». На Федорова постоянно куда-то стучали, писали докладные и анонимки, распускали слухи… Он огрызался, снова ходил по всяческим кабинетам. И, главное, опять оперировал как одержимый. И к нему просто записывались в очередь, правдами и неправдами устраивали своих знакомых даже те медицинские светила, которые прилюдно еще продолжали называть Святослава Федорова «шарлатаном».

    Мы говорим – система. Мы говорим – здравоохранение. Мы говорим – медицина… Есть много умных теорий о том, как все это реформировать, финансировать, повернуть лицом к человеку…

    Пациентам теории по большому счету неважны. К врачу идут не с программой его ознакомиться, а по поводу конкретной хвори. И чего уж там скрывать: врачей боятся все. Причем большинство имеет на то основания.

    Когда Славе Федорову было лет восемь, у него после скарлатины воспалилось ухо. Жуткая боль, все внутри пропитано гноем, врачи боялись, что дело кончится менингитом. Сделали операцию. А потом решили, что надо еще одну – и прямо без наркоза скрутили малолетнего пациента и стали кромсать по новой. Воспоминания об этом у Федорова остались соответствующие. С такими в мединститут не рвутся.

    Но потом мать все-таки отвела его к пожилому врачу, который, во-первых, сразу изругал ее за то, что допустила такое издевательство над собственным ребенком (та операция и не нужна была, в сущности), а во-вторых, – умудрился примирить мальчишку с медициной. Тот врач «старой закалки» сумел как-то так обаять и успокоить юного пациента, что Слава в итоге шел на болезненные перевязки чуть ли не с наслаждением. Оказывается, чтобы сражаться с болезнью, не обязательно мучить больного. Оказывается, даже с восьмилетним мальчишкой можно – и нужно – по-человечески разговаривать, видеть в нем равного себе. Оказывается, все раны заживают и хвори проходят гораздо быстрее, когда между врачом и больным не стоит стена недоверия и равнодушия. Оказывается, доброта и профессионализм возможны только вместе – иначе нет ни того, ни другого.

    Кстати, и ногу-то в далеком 1945 году юному Славе, возможно, удалось бы спасти, там была только пяточная часть раздроблена. Но возиться в госпитале не стали, а может, инструментария нужного не было – кто теперь разберет. Нет ноги – нет проблемы.

    Детские воспоминания, конечно, со временем уйдут куда-то глубоко в память. Но отзовутся еще не однажды, когда уже сам доктор Федоров будет консультировать и оперировать. Тех своих пациентов, у которых – неважно, по его или чужой небрежности – «погибнет глаз», он будет помнить поименно. И тех врачей, для кого люди начнут становиться «человеческим материалом» под скальпелем, он из своей Офтальмологической империи депортировать будет нещадно. Он и империю создаст исключительно потому, что поймет: никак иначе ему не переломать порочную систему, где пациент для врача – лишь статистический факт. Где врач заинтересован именно в лечении (долгом и медленном), но никак не в излечении (быстром и эффективном)

    «Кого-то смутит аналогия с заводским потоком, где каждая деталь проходит четкий логический путь, – говорит Святослав Федоров в одном из интервью в 80-е. – Человек, мол, не деталь, и нельзя процесс лечения так механизировать. Извините, но я считаю, что гуманизм не может больше оставаться абстрактным понятием в медицине, он должен определять уровень ее развития. Думаю, что в медицине к понятию «гуманизм» надо непременно добавлять понятие «эффективность». Эффективность гуманизма! Можно быть гуманным по отношению к десяткам больных и считаться хорошим врачом, но справедливо ли это? А можно быть гуманным сразу к десяткам тысяч больных – то, чего мы у себя в институте стараемся достичь с помощью новой технологии лечения»…

    Любое открытие в нашей стране проходит несколько обязательных стадий: неверие – признание – шумный успех – ажиотаж – разоблачение на глазах публики. А Федоров ухитрился последней стадии избежать.


Страница источника: 349-363

OAI-PMH ID: oai:eyepress.ru:article23149
Просмотров: 1433




Johnson & Johnson
Alcon
Bausch + Lomb
Reper
NorthStar
ЭТП
Rayner
Senju
Гельтек
santen
Акрихин
Ziemer
Eyetec
МАМО
Tradomed
Nanoptika
R-optics
Фокус
sentiss
nidek